Неистовые. Меж трёх огней (СИ)

Глава 27 Гена

Такси сворачивает с окружной в сторону турбазы, а я всерьёз начинаю беспокоиться за Натаху. Впереди темень непроглядная, а эта дурочка там совсем одна. И как её угораздило? Я уверен, что лесные обитатели вполне безобидны, но каких только отморозков земля не носит, и на самом деле нет никакой гарантии, что Наташка сейчас в безопасности.

— Газку прибавь, — командую водителю, но тот уже сам никакой.

— На такой дороге? — блеет он. — Я ж тачку убью. И-и… Вы уверены, что нам именно сюда? Пляж вроде в девять закрывается…

Догадываюсь, что мужик не темноты испугался — причиной его дизартрии и повышенной потливости является опасный пассажир, то есть я. Похоже, он уже понял, что жизнь куда дороже двойной таксы, и проклял тот миг, когда отозвался на вызов. Понимаю — видок у меня не слишком благонадёжный, но… чем богаты.

— Да что ж ты, сука, за обморок такой?! — я начинаю злиться. — На хер мне пляж?! Сказал же, девчонка в лесу застряла! Давай, ускорься уже! Прикинь, если б твоя дочь тут заблудилась…

— Моей дочери пять, — осторожно возражает он, но всё же начинает ехать быстрее.

Как будто в пять лет невозможно заблудиться!

Набираю в очередной раз Натахе, но абонент недоступен. Конечно, она говорила, что со связью проблемы, и всё же мне не по себе. О том, что Наташка подстроила это специально, я даже думать не хочу. Поэтому думаю о другом — о том, что Жеке стоит настучать по репе, а заодно и его бате — избавились, черти, перекинули ответственность. И Сомов хорош — муж, сука, задрать его в пассатижи! Брачный союз продолжительностью в два выходных дня — это успех!

— Стоп, — рявкаю водиле, просто чудом не проворонив поворот. — Назад сдай немного, нам направо.

— Ку-куда?.. Не-э, я туда не… — похоже, мужик на грани истерики и сворачивать в лес совсем не готов, но мне некогда его утешать:

— Ну, выходи тогда на хер, сам доеду.

Сработало — едем дальше.

Дорога, конечно, — жесть! Но уже через несколько минут фары выхватывают Натахиного «Жука» в неприличной позе для четырёхколёсного агрегата. И вроде надо радоваться — приехали же, но мотор в груди отчего-то тревожно разгоняется — всё ли в порядке?..

— Тормози давай! И, слышь, даже не вздумай свалить, может, тачку дёрнуть придётся.

Ответа не последовало, да и похер. Я выскакиваю из машины и громко заявляю о себе, предупреждая Натахин ужас, а то ведь мало ли кто мог подкатить:

— Ната-ах, это я приехал!

По любому все звери в лесу обосрались, да и таксист наверняка… Но, к моему огромному облегчению, водительская дверь «Жука» распахивается и оттуда едва не вываливается Наташка. Тут же, споткнувшись, падает на четвереньки, вскакивает и в три прыжка влетает в мои объятия.

— Ге-эна-а! — тоненько скулит мне в шею, обнимая своими длинными руками и ногами, и дрожит, как в лихорадке. — Ге-ноч-ка-а… ты прие-хал… приехал.

— Тихо-тихо, моя маленькая, — я крепко прижимаю хрупкую фигурку и глажу её по спине, по волосам. — Да куда б я делся?! Всё-всё, успокаивайся.

Сейчас в её объятиях и поцелуях нет никакого сексуального подтекста — в моих руках дрожит очень сильно напуганный ребёнок, и за эти слёзы мне хочется укатать всю её семейку.

— Э, молодёжь, помощь нужна? — это таксист, поняв, что опасность миновала, вернулся в нормального мужика.

— Не знаю ещё, сейчас выясним.

Выяснили! Задраться в пассатижи!

На языке вращается непереводимая игра слов, но если проще: бабы — злейшие враги техники. Бензина полбака, катки в норме, однако несчастный «Жук» упёрся носом в дно выбоины и по воле хозяйки продолжал закапываться глубже.

— Натах, а ты назад сдать не пробовала? — интересуюсь предельно ласково, выгнав тачку из ямы.

— Пробовала, — пищит обиженно. — Но она глохла. Думаешь, я совсем дура?

Конечно, нет — не совсем!

— Газку надо было поддать немного, — успокаивающе глажу её по руке. — А ещё большую букву «У» прилепить спереди и сзади.

— Ген, может, хватит? Я уже два года вожу, давно из учениц вышла.

— Буква «У», радость моя, — это не ученица… Это убийца! А в конкретном случае — убийца «Жука». На хрена тебя вообще через лес понесло?

— Ну да — это была дурацкая идея, — покаянно бормочет.

— И поэтому ты непременно решила ею воспользоваться.

Натаха тут же надулась, а повеселевший таксист вырвался, наконец, на свободу.

— Так, давай прыгай на пассажирское сиденье и погнали, — командую я, и Наташка послушно выполняет. Но, устроившись рядом со мной, она несмело касается моей руки и тихо спрашивает:

— Ген, а ты не очень торопишься? Может, мы ещё немножко здесь посидим?

— Уже волков не боишься? — усмехаюсь.

Торопиться мне уже действительно некуда — сорвалась моя самая смачная рыбка и вряд ли повторно клюнет. Жаль так, что аж в паху отдаёт, но чего уж теперь-то.

— С тобой я ничего не боюсь, — шепчет Натаха, преданно заглядывая мне в глаза.

Так много всего в этом взгляде — тоска, раскаянье, обида… Но в нём потух тот огонь, с которым эта девочка штурмовала меня позапрошлой ночью. В сентиментальном порыве я глажу её по волосам.

— Ну тогда рассказывай, как ты на третий день супружеской жизни докатилась до ямы такой.

Наташка невесело улыбается, вздыхает и сжимает мою руку, а затем тянется ко мне ближе. Чёрт, я не готов к поцелуям! Но она вдруг смущённо опускает глаза, осторожно кладёт голову мне на плечо и начинает рассказывать — всё-всё, начиная с дня нашего знакомства и заканчивая «убийством» домработницы.

Я в раздрае. И в этот момент только моё неспокойное дыхание нарушает тишину, повисшую в салоне машины. Если бы я мог, то предпочёл бы вовсе не слышать Наташкиной исповеди и пребывал бы себе в спокойном неведении, как и её семья. Головы им всем поотрывать!

Я не знаю, почему именно на меня Натаха решила выплеснуть своё отчаяние. Возможно, страх, который она испытала, стал катализатором… или столько накопилось, что уже всё — через край. Но я понимаю, что теперь просто забить и отстраниться уже не получится. И сейчас, толкаясь и опережая друг друга, мысли в моей голове наводят такой невообразимый шухер, что все усилия привнести в свой мыслительный отсек хотя бы малость порядка терпят поражение.

Наташка обхватила руками моё предплечье, а её черноволосая голова по-прежнему покоится у меня на плече. Что ж с тобой делать, доверчивый зайчонок? Продолжая удерживать её в целомудренных объятиях, я заглядываю ей в лицо — не плачет ли, и наши взгляды встречаются. Уф-ф! Натаха смотрит на меня так, будто чего-то ждёт. Чего?! Я же… да задраться в пассатижи! — ну ни хера я не эксперт в женской психологии!

Если все подружки — подлые суки, то пошли на хер такие подружки! И муж тем же маршрутом! Этот… как там Натаха его назвала?.. Тетерев?.. Пеликан?.. А-а, пингвин — во! Редкая птица, между прочим! Не знаю, как до середины Днепра, но короткий полёт над водохранилищем я ему вполне могу обеспечить. Это ж надо быть таким гондоном — вместо того, чтобы поставить свою мразотную прислугу на место, он эту тварь ещё и защищает. А может, он её пялит? Хм… Надо бы к ним в гости наведаться.

С родителями Натахи куда сложнее — всё ж семья. Хреново, когда самые близкие люди сосредоточились в оппозиции. И ладно бы Жеку прессовали — на нём где сядешь, там и слезешь, но Наташка-то… она ж девочка ещё маленькая, ей поддержка нужна, защита, а вокруг неё одни волки.

Да и я тоже… Вот что мне делать с её любовью?! Да хоть убейся, а нет рецепта от этой заразы.

В памяти невольно возникла Анжелика. Сколько лет я по ней сох, и разве хоть кто-то способен был повлиять на мои чувства? А ведь я, олень, готов был принять её любую — насмешливую, неверную, расчётливую. Вот же сука-любовь — лютая напасть. А последствий уже не исправить… и надо ли мне такое снова?

На миг в голове проносится шальная мысль — а может… — и я снова подглядываю за притихшей Наташкой — нет, не может! Понятно же всё — в моих руках красивая девчонка, а я едва не засыпаю. И ведь если вырублюсь, она так и будет сидеть, оберегая мой сон и боясь шелохнуться. Ну… такое себе счастье… однобокое.

Наташка, будто подслушав мои мысли, заёрзала и спросила почти шепотом:

— Ген, а почему ты за мной приехал?

— Ну как… разве я мог оставить тебя на растерзание ежам и белкам?

Она тихонечко смеётся, но звучит совсем невесело.

— Ты так долго молчал, и я подумала… ты, наверное, осуждаешь меня за Ларису, да?

— Какую Ларису?

— Домработницу Сомова, — поясняет Натаха. — Это правда случайно вышло… а у неё так кровь из носа текла… я испугалась.

— Да всё, забей — это была плохая кровь, и её надо было выпустить. Могла бы сверху ещё лопатой успокоить, я б одобрил. Но лучше не пачкай свои ручки, и знаешь что…

— Гена… — перебивает Наташка. — Ген, прости меня за ту ночь… пожалуйста.

— Да проехали уже, Натах! — отвечаю нарочито беззаботно, совершенно не желая возвращаться к той самой ночи.

— Я просто должна была попробовать… понимаешь? — она приподнимает голову и смотрит мне в глаза.

— Му-гу, — покладисто соглашаюсь, хотя на самом деле ни хрена не понимаю. — Это было бодряще.

— Ген, мне это нужно было, чтобы окончательно выяснить для себя, — не очень связно поясняет Натаха, а я стараюсь не закатывать глаза и прикусываю язык, чтобы не поинтересоваться: «И как — выяснила?»

— Я поняла, что ты не видишь во мне женщину…

Ну, началась эта бабская хрень! Здесь мне наверняка следует возразить: «Вижу, конечно! Ты самая красивая женщина, Наташ, но, понимаешь… обстоятельства и бла-бла-бла…» Однако я упорно молчу. Молодец, раз поняла! Только на хрена всё это подробно обсасывать?!

— Гена…

— М-м?

— Ты только не злись… ладно? И не смейся, а то я и так чувствую себя глупой. Скажи, а если бы во мне что-то изменилось… грудь, например, или… ну, что там тебе больше всего нравится в девушках… Тогда ты мог бы меня полюбить?

Наташка судорожно вздыхает, закрывает лицо ладонями и быстро бормочет: «Ой, дура! Какая ж я дура! Прости…»

А я уже не злюсь и мне совсем не смешно. Я очень живо вспоминаю собственное бессилие рядом с Анжеликой и снова склоняю Наташкину голову к себе на плечо. Удерживаюсь, чтобы не чмокнуть её в макушку.

— Ты очень красивая, Натах, и тебе ни в коем случае ничего не надо в себе менять, а тем более ради кого-то. И заставлять меня полюбить уже поздно, ведь я давно тебя люблю — как сестрёнку и как очень хорошего человека. Поверь, это гораздо крепче, чем любовь мужчины к женщине, потому что это навсегда.

Наташка тяжело вздыхает о потерянных надеждах и спрашивает упавшим голосом:

— Ты думаешь, что любовь к женщине не бывает навсегда?

— Я не знаю, — отвечаю честно, хотя больше склоняюсь к отрицательному ответу.

— Но Элку ты ведь любишь больше, чем меня?

— С чего ты это взяла? — я смеюсь. Ох и дурочка!

— Просто ты всегда такой ласковый с ней...

— С ней, Натах, я никогда не боюсь быть неправильно понятым, потому и веду себя свободней. Ясно тебе? — я придавливаю ей кончик носа и признаюсь с заговорщическим видом: — Но самая любимая, конечно, ты. А ещё… я всегда буду помнить, что только у тебя хватило сил и упрямства дозваться меня с того света.

Наташка довольно фыркает и исправляет:

— Из комы.

— Там тоже ненамного лучше. Так, всё, погнали уже, не будем дожидаться рассвета в лесу и искушать голодных ежей, — я отстраняюсь и завожу «Жука».

— Ты хочешь отвезти меня к Стасу? — голос Наташки звучит испуганно.

— Ещё чего! Пусть подёргается твой Пеликан, ему полезно.

— Пингвин, — поправляет Натаха.

— Вот-вот.

— Но домой я тоже не поеду. А к Женьке… — она морщит нос, и я с ней согласен — не стоит будить лихо. С Жекой я сам позднее поговорю.

— Надеюсь, против Кирюхиной компании ты не станешь возражать? — спрашиваю и уже обдумываю, как бы мне передать Наташку с рук на руки и ухитриться избежать встречи с чокнутыми сёстрами.