Неистовые. Меж трёх огней (СИ)

Глава 82 София

Несколькими часами ранее

— Генка, какой ты пошлый! — я со смехом представляю пикантную сценку под ёлкой и очень хочу всего этого с ним. — Знаешь, я очень сильно соскучилась! Даже зачёркиваю дни в календаре.

Бросаю взгляд на большой настенный календарь, отсчитывающий день за днём.

— Сегодняшний уже зачеркнула? — басит Генка, а я беру в руки маркер и крестиком перечёркиваю двадцать пятое число.

— Да… осталось пять. Как там в Париже, Ген?

— Сыро, Софи. У нас в Воронцовске намного лучше.

— Тогда поторопись, пожалуйста, — прошу его, и сама слышу, как жалобно звучит мой голос.

— Поверь, детка, спешу как могу.

Дет-ка…

Завершив разговор, я погладила подушечкой пальца число «тридцать», заключённое в красное сердечко. Такая несвойственная мне сентиментальность — Генка наверняка будет смеяться. Ну и пусть — я люблю, когда он смеётся и когда шутит, люблю его неповторимый рычащий бас. Люблю его сильное красивое тело, особенно когда оно сверху… а ещё люблю его в фартуке и без трусов — такой милаха. Люблю, когда он удивлённо округляет свои серо-голубые глаза, хлопая белесыми, едва заметными ресницами. Люблю, когда…

Кажется, я люблю в нём всё! Может, это потому… что я люблю его?..

Даже не знаю, радует ли меня такое открытие… или пугает. Генка никогда не говорил, что любит меня… и я ему не говорила. Но нам ведь хорошо вместе — я это чувствую. А если мы оба постараемся…

Я оглядываю комнату, отмечая беспорядок (знаю, что мой мужчина не любит бардак), и даю себе обещание завтра же вылизать дом до блеска. Хотя нет — сегодня, прямо сейчас. А завтра я украшу это унылое гнёздышко гирляндами и прочей чепухой, раз для Генки это так важно. Ну надо же, мальчик хочет ёлочку — большой ребёнок! Что ж, пусть будет ёлка!

Я включаю музыку и, пританцовывая, втягиваю себя в долгий и не самый приятный процесс — уборку.

Приняв душ, я долго и придирчиво разглядываю себя в зеркале, ощупываю грудь и слегка приподнимаю её ладонями. Так было бы лучше. Понятно, что в двадцать один год слишком рано искать в себе возрастные изменения, но природа одарила меня чересчур щедро. Не очень-то легко носить такие дары. А что с ними будет лет через десять?

Внезапно долетевшие до моего слуха звуки заставили меня напрячься… Стучат в окно?! Я торопливо набросила халат и, приоткрыв дверь ванной комнаты, прислушалась — так и есть. Но кто мог пробраться к окну, минуя запертые ворота? Охвативший меня страх внезапно сменился радостным возбуждением — может, это Генка решил сделать сюрприз?! Он мог…

Стекло снова задребезжало от чьего-то настойчивого стука, заставив меня вздрогнуть. Что ни говори, а подходить страшно. Но куда деваться, не в ванной же отсиживаться. Тихо прокравшись на цыпочках по тёмному залу, я приблизилась к окну и, едва коснувшись плотной шторы, создала для себя крошечный глазок.

Обалдеть — Дед Мороз! А не рановато ли он нарисовался?

То, что это не Генка, я поняла сразу — этот незваный ряженый клоун явно выше, а уж шириной плеч ни один, даже самый боевой Дед Мороз, с Генкой не сравнится.

«Артём?» — мелькнула догадка, хотя рассмотреть как следует не получилось, но поздний гость и сам себя рассекретил:

— Открывайте, дети, двери, вы же люди, а не звери. Я ваш Дедушка Мороз, и… трындец как я замёрз, — озвучил он голосом Артёма.

Господи, зачем он опять здесь? Это что, испытание меня на прочность?

Я резко отдёрнула штору и приоткрыла крошечную форточку, а между белой бородой Деда и торчащими колом усами обозначилась радостная улыбка.

— София, а я уж боялся, что ты не откроешь, и мне придётся…

— А я и не собираюсь тебе открывать, — прерываю его. Голос мой звучит твёрдо, а в душе — полный раздрай.

— Почему? — спрашивает, ничуть не расстроившись, и трясёт перед окном ярким пакетом. — А я, между прочим, с подарками.

— Артём, что ты делаешь в Воронцовске? Ты же знаешь, что Марта с Максимом в Крыму.

— Я не знал, — нагло врёт и разводит руками. — Точнее, забыл. Ну… бывает.

— Бывает, — соглашаюсь я. — Тогда дуй к своим братьям. Надеюсь, ты не забыл, что у тебя ещё и братья есть?

— Поздно уже, — он пожимает плечами. — Не думаю, что в такой час они мне обрадуются. Ты же знаешь, что с Антохой у нас идейные разногласия, да и с Саньком тоже, — он усмехается.

— А у тебя и со мной идейные разногласия.

— Это всё в прошлом, я ведь осознал, что был неправ, — он прижимает руку к сердцу. — Со-онечка, зайка, но ты же не позволишь замёрзнуть любимому брату своей лучшей подруги, правда? Я, знаешь ли, без колёс, да и шубейка у меня тоненькая.

— Я вызову тебе такси, — упрямо сопротивляюсь, но не могу просто взять и уйти от окна.

Ну почему я так не могу?!

— Да я и сам кого надо вызову, — его тон становится грубее. — Но, может, ты меня хотя бы горячим чаем угостишь? Всё же не май месяц.

Да, не май. И я вовсе не такая жалостливая, как Марта. Плевать, кто чей брат, я не обязана обогревать среди ночи непрошеных гостей. Но дело вовсе не в дружбе и не в родственных связях, всё дело в нём — в Артёме, потому что я боюсь его прогнать и не увидеть больше. Я так и не отпустила его… а должна. Для нас обоих должна… или нет — для нас троих.

— Что ж, спасибо за гостеприимство, — зло цедит Артём и, не сводя с меня глаз, ставит пакет в сугроб.

Я знаю, что он сейчас делает, и мне не стоит вестись, а следует стиснуть зубы и проводить его равнодушным взглядом. Вот только мне не всё равно.

— Только чай! — слышу я свой «гордый» ответ и наблюдаю, как расцветает на его лице победная улыбка.

— Как скажешь, злюка.

Дура!

— Ножки — отпад! — поприветствовал меня Дед Мороз и потянулся для поцелуя, но я уклонилась от его колючей белой мочалки.

Пригласив Артёма в гостиную, я заскочила в ванную и поспешно сменила свой лёгкий халатик на длинный банный халатище. Так нам обоим будет спокойнее. И, бросив разочарованный взгляд на своё отражение, я присоединилась к Артёму.

— Мог бы разуться, — я укоризненно ткнула пальцем в лужи, растёкшиеся от его подтаявших ботинок. — Я пол только вымыла.

— Извини, хозяюшка, — беспечно покаялся Артём и быстро избавился от ботинок, шубы, шапки и бороды. — Задолбал меня этот маскарад! А ты чего переоделась? В коротеньком ты мне больше нравишься.

«А так не нравлюсь?» — рвётся с языка, но я проглатываю неуместный флирт.

— Пойду чайник поставлю.

— Постой, да хрен с ним, с чаем. Глянь лучше, что я тебе принёс, — Артём улыбается и торжественно извлекает из пакета свои подарки — конфеты, шампанское, мандарины. Вот уж удивил!

— Я не люблю шампанское.

— А что любишь? — недоверчиво спрашивает Артём и всё же открывает бутылку.

«Тебе и не нужно этого знать», — думаю я, разглядывая мужчину, по которому почти целый год сходила с ума. Высокий, отлично сложенный самоуверенный красавчик, когда-то сразивший меня с первого взгляда. И я вдруг с удивлением осознаю, что неплохо владею собой — у меня не дрожит голос, не подкашиваются ноги, не плывут мозги. Правда, я немного волнуюсь, но это простительно в данной ситуации.

— Предпочитаю чай, — отвечаю на вопрос, о котором он уже забыл. — Зачем ты приехал, Артём?

— А ты не понимаешь, да? — он усмехается. — А ведь могла бы догадаться, что я здесь специально ради тебя. Может, это любовь, как думаешь?

— Думаю, что это ускользнувший трофей не даёт тебе покоя.

— Как вариант, тоже годится, — с лёгкостью соглашается. — Ну а для тебя… разве я не желанный трофей, м-м?

— Кто-то умный сказал, что собственная уцелевшая голова — самый ценный трофей победы.

— Какие мудрые слова. Ты, Сонечка, безусловно, умная девочка, но мне кажется, что ты слишком много думаешь, а вся правда на поверхности — я хочу тебя, а ты — меня, и не надо здесь огород городить. Смотри-ка, что у меня есть, — он извлёк из кармана джинсов маленькую коробочку и, раскрыв её, положил на вытянутую ладонь.

— Красивое, — бормочу пересохшими губами, разглядывая кольцо с крупным изумрудом.

— Между прочим, к твоим глазам подбирал, а они у тебя почему-то карие оказались, — он делает шаг навстречу.

— Хамелеоны…

— Хм, я понял, — ещё шаг ко мне. — Примеришь?

— Нет, — машу головой и отступаю на шаг назад.

— Да не бойся, это ещё не предложение руки и сердца — просто подарок. Ты же любишь украшения?

Ещё как люблю!

— Люблю… когда их дарит любимый мужчина, — я заставляю себя отвести глаза от кольца.

— А я, надо полагать, не любимый? — спрашивает очень весело и, захлопнув коробочку, небрежно швыряет её на стол и осматривается по сторонам. — А у тебя тут миленько. Это же любимый мужчина так расстарался? Комфортом тебя окружил, смотрю. Щедрый парень, да?

— Да, очень щедрый, — бросаю с вызовом.

— Но нищий, — сокрушенно резюмирует Артём и, подойдя к старенькому серванту, извлекает из-за стекла пару фужеров. — Ну так что, принцесса на бобах, выпьем за рай в шалаше?

Он чистит пахучий мандарин и плещет в фужеры пенящееся шампанское, а я разглядываю простенькую обстановку этой комнаты, в которой нам было так хорошо с Генкой… и мне очень обидно за него, стыдно за эту бедность и невыносимо противно от того, что я стыжусь этого.

— Уходи, Артём, — я игнорирую протянутый фужер.

— Ты правда этого хочешь? Ну ладно, давай по пять капель за любовь и… по домам. Давай, давай, — он втискивает в мою руку фужер и звонко чокает по нему своим. — За твоего безмозглого бойца! — делает глоток и, скривившись, отставляет фужер. — Будем верить, что когда ему окончательно отобьют на ринге башку, ещё останется рабочий член — рабоче-крестьянский! Давай, Софи, открой свой красивый ротик, — к моим губам тянется долька мандарина.

— Какой же ты урод! — я отворачиваюсь от протянутой дольки и выбиваю из его руки мандарин.

— А Геныч твой редкостный красавчик, как же, я помню, — Артём смеётся, и в этот момент я ненавижу его куда ярче, чем когда-то любила.

— Пошёл отсюда! — выплёскиваю шампанское ему в лицо, и, когда он пытается перехватить мои руки, швыряю фужер и удачно попадаю в лоб. Хрупкая посудина рикошетит и — вдребезги.

— Кошка бешеная! — он ловит меня в объятия, сдавив руки, и пытается поцеловать.

Я рычу и извиваюсь изо всех сил, но прижата так тесно, что не могу ударить в пах, поэтому топчусь и бью по его ногам.

— Пусти, урод!

— Сколько страсти! — бормочет он, целуя меня в шею, а я впиваюсь зубами в его ухо.

— А-а-а, с-сука! — взревел этот обезумевший кобель и сдавил меня с такой силой, что вместо визга из меня вылетел только придушенный сип.

От вкуса крови во рту меня замутило, а в следующий миг мой халат сполз на бёдра.

— Пусти, — прошу шёпотом, задыхаясь.

— Дура ты, Сонька, какая же дура! Я ж с ума по тебе схожу… давно уже сошёл.

Запрокинув голову, я ощущаю чужие губы на своих плечах, ключицах…

— Какая же ты!.. Охренеть какая!

Прикосновение к груди отзывается очень остро, а мои руки почти свободны, и я опять пытаюсь освободиться. Артём снова меня сжимает. Мы стоим лицом к лицу, глаза в глаза… Он дышит шумно, сипло, а взгляд совершенно дикий.

— Не надо здесь, — шепчу.

— А где надо? — рычит он и, приподняв меня над полом, заносит в тёмную комнату — в нашу спальню.

— Нет, не в доме! — выкрикиваю я и, собрав все силы, каким-то чудом вырываюсь из мучительных объятий.

У меня всё же вышло приложиться коленом в пах, но получилось вскользь, а в следующий момент я рухнула спиной на кровать, придавленная тяжёлым телом и едва способная дышать. Голова вмиг опустела — больше ни страха, ни ненависти — совсем ничего.

Шумно дыша и не двигаясь, мы лежим минут пять… или двадцать…

— Успокоилась? — прошептал Артём, и дышать сразу стало легче.

Артём сел рядом со мной, не касаясь — просто молча разглядывая, а потом встал и начал медленно раздеваться.

А ведь я ждала этой минуты целую вечность… почему же меня не разрывает от счастья? Лишь бессилие и апатия.

Мне хотелось бы совсем ничего не чувствовать, но едва ОН прикоснулся ко мне, я почувствовала очень остро — омерзение к самой себе. Это мы… мы сами… добровольно становимся жертвами, загоняя себя в ловушку. Я по собственной воле пригласила ночного гостя в свой дом… так стоит ли теперь трепыхаться? Я ведь так долго ждала его.

Я ни на секунду не отвела от НЕГО взгляд, ловя каждый звук, ощущая каждое движение и наказывая нас обоих, — молчаливая, неподвижная, безучастная.