Неистовые. Меж трёх огней (СИ)

Глава 77 София

Ноябрь

Зима неожиданно обрушилась на наш город и засыпала его снегом. Всё вокруг стало белым, а деревья как будто в пушистой бахроме — я такую красоту только на картинках видела. У нас и зимой-то столько снега не всегда бывает, а за последние несколько зим он и вовсе стал роскошью. И вот нам подарочек в ноябре.

Аварий на дорогах — не счесть, но, к счастью, мы уже вырвались из дорожного коллапса, хоть и потеряли там кучу драгоценного времени. Моего, кстати, времени. В студию я теперь наверняка опоздаю, поэтому, поглядывая на часы и балансируя на высоких каблуках по скользкому тротуару, нетерпеливо подгоняю Ярика:

— Да пошевеливайся ты, улитка примороженная!

— Сама ты дура, — огрызается наглый мальчишка и намеренно замедляет шаг.

Как же мне надоел этот сопляк! Наклонившись, я быстро запускаю ладонь в сугроб и, дёрнув за руку Ярика, размазываю холодный липкий снег по его лицу — вот так-то лучше. Пацан извивается, отбивается рюкзаком и пинками и, отплевавшись от забившегося в рот снега, верещит на всю улицу:

— Иди в жопу, дура! Ты шлюха пропащая… поняла?

Не поняла. Прохожие поглядывают на нас с нескрываемым весёлым любопытством, и мне тоже очень интересно, как в голове мелкого засранца мог сложиться такой некультурный текст. Конечно, подобными словами меня сложно выбить из равновесия, поскольку «добрые» люди навесили на меня ярлык шлюхи гораздо раньше, чем я увидела живой член. Но то ж люди — взрослые, знающие, много всего повидавшие… а тут каких-то полчеловечка с незрелым мозгом.

— Ты где это слышал, чучело неразумное? — насмешливо интересуюсь у Ярика, продолжая тащить его за собой.

— Где надо, — кричит он и, окончательно потеряв страх, повторяет ожесточённо и громко: — Шлюха! Шлюха!..

Так, ну хватит. Подтянув мальчишку за шиворот, я с силой ткнула его головой в сугроб так, что снаружи остались только ноги и задница, и придержала недолго.

Процедура оказалась действенной, и остаток пути уже мне пришлось бежать за Яриком — так он домой спешил. А по дороге ещё и мамочке отзвонил, как нещадно я его избивала. Вот же козёл мелкий!

А лишь в поле зрения показался родной дом, Ярик снова расхрабрился и выпалил как на духу:

— Моя мама сказала, что ты со всеми мужиками шляешься. И с Геннадий Дуардычем, и с Андрей Сергеичем.

— А-а, вот оно что! А Сергеич — это кто?

— Это наш новый тренер, — охотно пояснил Ярик. — Видела, какой он здоровый?

— Нет, не разглядела. Но, знаешь, дурачок, ошиблась твоя мама — не с кем мне шляться, потому что мужиков больше нету.

— Почему? — не понял пацан.

— Потому что они почти все вымерли, как мамонты, а свободных и вовсе не осталось. Был один, но и тот улетел. А тех, что остались мужиками, уже расхватали умные и шустрые тётки… а новым откуда взяться? Ты ведь, наверное, тоже думаешь, что вырастешь мужиком?

— Да-а… я мужчина, — не очень уверенно промямлил Ярик.

— А вот и нет! Запомни, из маленького недоумка ты вырастешь в большого идиота, и станешь достойным сыном своих родителей, — пообещала я так торжественно, что Ярик растерялся.

А тут и его мамочка на выручку подоспела. И, не разобравшись, давай меня благословлять во всю глотку, да ещё при ребёнке. И в этом потоке грязи слово «шлюха» показалось вполне невинным. Нет, не вырастет из этой навозной кучи мужик.

— Ты уволена! И хера тебе лысого, а не денег! — подытожила буйная мамаша.

Это она зря распаляется, потому что все свои деньги я уже вытащила из её поганого муженька. И всё же очень хочется передать этому похотливому козлу привет.

— Алла Ивановна, Вы передайте своему супругу, что он ещё за наши жёсткие игры не расплатился.

Несколько секунд я полюбовалась, как сменяются на её лице эмоции, как она ловит ртом воздух… и, легко надавив скандалистке на плечи, толкнула её в палисадник. Ноги женщины запнулись о низкое ограждение, и она с тихим вздохом рухнула спиной в сугроб и забарахталась в нём, как перевёрнутый жук. Отлично, сама ни за что не выберется.

— Что ты рот распахнул, мужик? — я встряхнула Ярика. — Помогай маме, бегом.

И я тоже бегом, потому что уже катастрофически опаздываю, а мне никак нельзя потерять ещё одну подработку.

Несколько часов спустя

— Сонь, да забей на эту стрёмную работу! — грохочет в трубку Генка. — Я тебе сейчас денег переведу. Ещё вчера хотел, но забыл, прости.

— Ты их там лопатой гребёшь? — интересуюсь я и уже мысленно распределяю, на что потратить очередной перевод.

— Честно? Я пока ещё ни цента не заработал, но и своих почти не потратил. Здесь их просто тратить негде, ты ж не забывай, что я в глухой деревне сижу — вокруг лес, а до ближайшего магазина километра два пешком.

— Ген, не надо пока ничего высылать, — опомнилась вдруг я, — у меня ещё остались деньги. Правда! Если будет нужно, я тебе сразу свистну.

— Ладно, решим, — он спрыгивает с темы, но я уже понимаю, что сейчас прилетят деньги.

И я больше не спорю, ведь Генка обещал меня баловать. Конечно, это не тот уровень, о котором я мечтала — это стало понятно, когда я осталась одна в большом доме. Рядом с Генкой наш дом мне казался самым замечательным и уютным, а теперь мне иногда даже страшно туда возвращаться.

— Ген, а что у вас там с погодой творится?

— Холод собачий — плюс пять. И дожди задолбали. А вас, говорят, там снегом завалило?

— Ага, я, как каракатица, на каблуках передвигаюсь, — пожаловалась я.

— А куда это ты на каблуках двигаешь?

— Домой, милый! В дом, где меня никто не ждёт, и где шипит это жуткое отопительное чудовище, которое каждую минуту может рвануть.

— Не рванёт, — смеётся он. — Ты, главное, за температурой следи.

Мне хочется закричать, что это он должен следить за этой чёртовой температурой, что я до смерти боюсь этот пыхтящий котёл, что около дома снега навалило по самые уши, а я не трактор!.. Но я стискиваю зубы и молчу, потому что знаю, что потом буду сильно жалеть.

— Мугу, — мычу в трубку, а Генка как будто чувствует моё настроение.

— Сонечка, ну потерпи немного, а… мы потом покруче домик найдём, обещаю. Слушай, там же во дворе снега, небось, до хрена, да? Давай я Макса сейчас пришлю, он весь двор тебе расчистит, а хочешь, даже всю улицу.

— Не надо, — я уже смеюсь. — На дорогах такое творится, что он часа три будет к нам добираться. Ты лучше сам приезжай.

— Приеду, малыш, потерпи. К Новому году железобетонно буду! А ты пока строчи письмо Деду Морозу и проси, что хочешь, не стесняйся.

— Ты же не насовсем прилетишь…

— Ну, пара недель у нас точно будет, мне мой огнедышащий босс уже пообещала. А весной ко мне в Париж прилетишь. Сонька, это фантастика!

— Обещаешь?

— Да век родины не видать!

Верю. Конечно, я ему верю! Но как же долго до той фантастической парижской весны! И до Нового года ещё больше месяца…

Я сворачиваю на нашу улицу и замираю от восторга.

— Генка, ты бы видел, какая у нас улица — как в сказке! Знаешь, мне почему-то «Вечера на хуторе близ Диканьки» напомнило — снег искрится, домики в снежных шапках, а над трубой месяц висит. Я сейчас сфоткаю и вышлю.

— Давай, романтичная моя.

— Сейчас, повиси немного, — я отстраняю телефон от уха, включаю камеру и пытаюсь найти красивый кадр.

Вот — нашла! Немного приближаю… и сердце ёкает… И ещё приближаю… и, кажется, совсем перестаю дышать.

О, Господи!

— Ген, я тебе перезвоню.

— Что случилось? — в его голосе слышится тревога.

— Нет, ничего… я перезвоню.

Он ещё что-то торопливо говорит, но я сбрасываю вызов.

А может, это не он — не Артём?

Притаившись в темноте, я выравниваю дыхание.

Да мало ли, кто решил пристроить свою тачку у наших ворот?.. И мало ли похожих чёрных машин?.. Может, она не чёрная, а тёмно-синяя. Да и что разберёшь с такого расстояния на тёмной улице?

Я очень хочу ошибиться! И почему-то боюсь, что ошиблась.

Слышу, как в кармане пиликает телефон — на карту упали деньги. Я зажмуриваюсь и до боли сжимаю кулаки.

Ох, Генка, ну почему ты так далеко?! Клянусь, что мне не нужны эти деньги! Да провалиться мне на этом месте, если я вру! Я правда без них обойдусь… даже готова заплатить ещё много раз по столько же, чтобы ты был сейчас рядом со мной, такой сильный и надёжный, как скала. С тобой мне ничего не страшно, только с тобой я жила полной жизнью — интересной и настоящей!.. И сейчас я хочу возвращаться в НАШ дом! К тебе!

Без тебя я разучилась готовить и не хочу вытирать пыль, мне грустно смотреть наши фильмы — я их совсем не смотрю. Мне некому демонстрировать своё новое бельё, я снимаю его, чтобы пописать или постирать — сама снимаю! А я хочу, чтобы это делал ты. Мне холодно в нашей постели, Генка… я так скучаю!

Прислонившись к чужому забору, я разглядываю наши совместные фотографии и улыбаюсь. Как же нам бесшабашно и здорово было вместе.

Телефон оживает в моих руках — опять Генка. Я не хочу его тревожить и отвечаю сразу. И сходу вру:

— Гена, не волнуйся, у меня всё хорошо, я просто думала, что каблук сломала.

— Каблук? — переспрашивает он недоверчиво.

— И не только. Я скучаю, Ген, и психую из-за каждой фигни. Не думала, что это скажу, но, похоже, у меня депрессия.

— Да брось, детка, это слово не про нас, — он взрывает мои барабанные перепонки. — А если уж на то пошло, то вся наша жизнь с самого рождения — это сплошная послеродовая депрессия, но только унылые мудаки рефлексируют и плывут, как говно по течению. А такие, как мы с тобой, трахают все проблемы и ищут новые, чтобы не скучать. Короче, это у них депрессия, а у нас непрерывная борьба. Я же прав?

— Как всегда, — я улыбаюсь. — Ты самый лучший, Генка!

— Так и я о чём! Мы с тобой оба лучшие, Сонь, мы ж с тобой похожи. Ты только там не шали без меня… ладно, малыш? Подожди немного, и я обещаю — у нас будет лучше всех. Летом будем с тобой на сноуборде кататься, а зимой — в море нырять и под пальмами задницы греть. Я же перспективный, Сонька, просто не все ещё об этом знают.

— Я знаю, Ген.

— Вот! Молодец! Знаешь, мне ведь тоже жаль, что меня нет рядом. Мы бы с тобой сейчас шашлык во дворе сотворили и снеговика с огромными яйцами. Но у нас всё впереди, Сонь, ты не грусти только. Всё будет в лучшем виде, а там, глядишь, мы и детей с тобой забацаем… да?

— Это предложение? — игриво уточняю.

— Пока нет, — с лёгкостью отрицает он, вызывая у меня смех. — Но! Это не шутки, а хорошие перспективы, к которым нужно стремиться вдвоём.

— Знаешь, мне иногда кажется, что дети — это совсем не моё.

— А это нормально, всем бездетным так кажется. И даже мне. Но мы ж с тобой пока и не торопимся, да? Какие наши годы!

Генка ещё долго говорит, смеётся, шутит и, как мощный и шумный аккумулятор, заряжает меня энергией. Рассказывает о французской деревне, о строгой мадам Шапокляк и о неприлично богатом наследнике. А потом, как всегда, вспоминает, что он выбился из расписания, и прощается на бегу, обещая очень скоро прилететь и затрахать меня до бесчувствия. Скорее бы.

Я прячу мобильник в карман и притопываю онемевшими от холода ногами. Как быть? Ещё не поздно развернуться и уехать домой — к маме. Она звонила, звала меня, говорила, что соскучилась. Кажется, и я тоже.

Взвесив все за и против, я направляюсь к дому — к нашему с Генкой дому. Заледенела, как сосулька, но стараюсь идти красиво и, как за спасательный круг, цепляюсь за Генкину улыбку, за его голос… за наши хорошие перспективы, к которым мы оба должны стремиться. И я уверена, что хочу стремиться именно с ним.

Уверена в этом, когда узнаю машину с московским номером…

Уверена, когда обнаруживаю рядом с калиткой кособокого тощего снеговика с зажатой красной розой в единственной нелепой конечности…

Уверена, когда наблюдаю, как открывается водительская дверь, хотя я знаю, кого сейчас увижу...

— Долго же ты гуляешь, Сонечка, — произносит Артём и идёт мне навстречу. — И всё-таки я тебя нашёл.

Он улыбается, делает последний шаг, подходя вплотную… и я уже ни в чём не уверена.

— И зачем ты меня искал? — спрашиваю, переживая в груди неистовый шторм, а все силы уходят на то, чтобы казаться беспристрастной.

— Чтобы увидеть…

— Увидел?

— Да, — усмехается и протягивает руку к моему лицу. — Увидел… и понял, что мне этого недостаточно.

Я смотрю, как медленно приближается лицо Артёма, и прикрываю глаза.

Господи, почему ты делаешь нас такими слабыми и глупыми?

И лишь когда ощущаю на своих губах его дыхание, я упираюсь ладонями ему в грудь и отстраняюсь.

— Зато для меня этого слишком много.

Я отворачиваюсь и иду к калитке, стараясь не смотреть на уродливого снеговика с замёрзшей розой, и страшно боюсь, что Артём пойдёт за мной следом. И ещё сильнее боюсь, что услышу звук мотора. Но слышу, как поскрипывает снег под ногами Артёма, и мои непослушные пальцы с трудом удерживают ключ.

— Что, неужели даже на чай меня не пригласишь? — выдыхает он мне в затылок, отчего по голове, шее и плечам разбегаются мурашки.

— Я не принимаю гостей, — произношу сиплым шёпотом и почти вваливаюсь к себе во двор.

— А ты уверена, что не хочешь? — звучит очень двусмысленно и угрожающе, но Артём остаётся на месте.

Я уже ни в чём не уверена, и всё же меня хватает на то, чтобы распознать манипуляцию и захлопнуть калитку перед его носом.

— Уверена!

Прижавшись грудью к калитке, я прислушиваюсь к звукам с той стороны, но за грохотом собственного сердца не слышу ничего. Но вдруг понимаю, что Артём тоже не слышит моих шагов, и почти бегом устремляюсь к дому, утопая в снегу и падая на полпути.

Встаю, глотая слёзы, и слышу, как хлопает дверца автомобиля. И плачу уже в голос, когда тихую улицу оглашает злой рёв мотора. Ненавижу!

Как же я его ненавижу за то, что он здесь! И Генку — потому что его нет рядом. И себя, потому что вру всем — Артёму, Генке, себе! Я имитирую гордость, чтобы сохранить в себе остатки гордости… имитирую счастье ради того, чтобы быть счастливой. По Генкиной теории — это наверняка и есть вечная борьба с депрессией. Как же всё запутано и глупо!

А ведь они тоже мне врут. Все вокруг врут.

В погоне за иллюзорным счастьем мы способны имитировать всё — материальное благополучие, здоровье, покладистый характер и даже образованность! Женщины имитируют оргазм в надежде на серьезные отношения, а мужики имитирует отношения ради оргазма. Мы все заврались — обманываем друг друга, обманываем самих себя… А как потом?..

Утерев слёзы и сунув замёрзшие ноги в растоптанные сапоги, я хватаю лопату и выхожу во двор.

А что потом?.. Оглянемся когда-нибудь, а вспомнить-то нечего — то была лишь имитация жизни.