Развод. Безумие истинности

Глава 25

Я склонилась над каменной раковиной, вцепившись побелевшими костяшками в ее холодные края.

Вода была ледяной и обжигала кожу лучше огня. Каждый глоток воздуха отдавался болью в ребрах, словно внутри меня все еще тлели угли, которые я пыталась запить этой водой.

— А за что вас осудили? — спросила я, чтобы нарушить тишину. Мой голос звучал хрипло, чужой, словно горло было натерто наждаком.

Я набрала полную ладонь воды и плеснула в лицо.

Холод проник в поры, заставляя кожу ныть. Я терла щеки, подбородок, шею, пытаясь смыть черную сажу. Вода стекала вниз грязными черными струями, похожими на тушь для глаз.

Она кружила в стоке, унося с собой доказательства моей борьбы за жизнь. Но вкус пепла во рту остался. Горький, землистый, въевшийся в язык.

— За стихи! — голос Орация прозвучал прямо над ухом, мягкий и немного печальный.

Я вздрогнула, но не обернулась. В зеркале, вернее, в темном отражении окна, я увидела лишь размытое пятно его присутствия.

— Знаете, я как-то читал о жизни великих чародеев и узнал интересную деталь! — Ораций материализовался чуть ближе, его полупрозрачный силуэт мерцал, как свеча на сквозняке. — У каждого из них было какое-то увлечение. Один рисовал, другой писал книги, третий… вязал носки! И я решил, знаете, бывает такой импульс, тоже придумать себе увлечение. И выбрал стихи! Поскольку мне с детства нравились птицы, я решил, что буду писать про них!

Я выпрямилась, вытирая лицо краем мокрой, грубой ткани.

Пальцы дрожали от пережитого ужаса. Яд все еще пульсировал в венах слабостью, напоминая, насколько близко я была к смерти. Но голос призрака действовал как якорь. Он не давал мне рухнуть в бездну паники.

Я заинтересованно слушала старого призрака, цепляясь за каждое слово.

Это было нормально. Это было безопасно. Стихи. Птицы. Не яд, не допросы, не золотая маска.

— А вот и стихотворение, которое стоило мне свободы! — Ораций торжественно откашлялся, хотя звук получился бесплотным, словно шелест сухих листьев. — Одну минутку! Родные от смерти накрыли птенца. Мама погибла, не стало отца… А маленький птенчик, лежащий в крови, увы, не узнает больше любви. Он вырастет вороном, черным и грозным. И небо накроет, и солнце, и звезды… Как-то так… Дальше я просто забыл. Почти все мои рукописи сожгли!

— Ну, обычный стих, — пожала я плечами, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Сердце предательски забилось чаще. — Немного мрачно, но… обычно.

— И я про то же! — призрак казался искренне удивленным моим спокойствием. Он парил в воздухе, скрестив прозрачные руки на груди. — Просто у меня за окном было гнездо воронов. И ястреб набросился на семью... Выжил только птенец, — заметил Ораций, и в его голосе проскользнула тень старой боли. — Мне было его ужасно жаль, поэтому родились такие строки!

— Так в чем же преступление? — удивилась я, поворачиваясь к нему. Мои глаза, наверное, выглядели слишком широко открытыми, слишком испуганными. — Просто стихи про птиц?

— Ко мне в башню вломилась стража. — Ораций помрачнел, его очертания стали менее четкими, словно он уходил в себя. — Перевернула все вверх дном, а меня обвинили в том, что я знал о заговоре против императорской семьи. И не предупредил. Они думали, что это — заговор. В тот день казнили многих невиновных людей. Все тюрьмы были переполнены. А они все искали заговорщиков, хотя, если выражаться банально. То регентский совет от лица маленького императора просто сводил свои личные счеты.

— Не понимаю. При чем здесь ворон? — спросила я.

— Во время парада кто-то из толпы, какой-то маг, бросил в императорскую семью смертельное заклинание невероятной мощности. Император и Императрица накрыли сына своими телами, тем самым спасли его жизнь. Взрыв и заклинание было такой мощности, что Императрица умерла сразу, а Император прожил буквально пять минут…

Ораций опустил голову.

— Я знаю, кто меня сдал… Мой друг! Я давал ему мой сборник почитать. Меня пытали. Мучили… И заперли здесь. Тогда еще не было «Глифа Правды», иначе бы все узнали про горе в вороньем гнезде за окном моей лаборатории.