Развод. Безумие истинности

Глава 77

В комнате повисла тишина.

Даже пыль, казалось, перестала двигаться. Воздух застыл, тяжелый и звонкий, словно перед ударом грома.

Ангрис не моргал. Его живой глаз смотрел на меня, но я видела, как внутри него что-то надломилось. Трещина пробежала по его маске безразличия, и сквозь нее просочилась боль. Настоящая, физическая боль. Словно я задела его рану. Когда его голос сорвался, метка на моем запястье вспыхнула жаром, словно отклик на его трещину. Я почувствовала его боль физически, будто ножом полоснули по моей собственной душе.

— Они стояли над тобой, — продолжала я, и каждый звук давался мне с трудом. — Твоя мать… Она хотела коснуться тебя. Она смотрела на тебя так, словно ты все еще был тем маленьким мальчиком, которого нужно защитить. А отец… Он казался строгим и даже хмурым, но он положил руку тебе на плечо. Они здесь. Они не ушли.

Я протянула руку, чтобы коснуться его щеки, но он отстранился. Резко, словно мое прикосновение обжигало.

— Если ты запустишь этот ритуал… — Я сглотнула, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Ты изгонишь их. Снова. Ты убьешь их снова. А я могу стать твоим проводником. Я могу помочь тебе поговорить с ними… Думаю, им есть что тебе сказать… И тебе есть что сказать им…

Ангрис встал. Он прошел к окну, отвернувшись от меня. Его спина была прямой, жесткой, но я видела, как дрожат его пальцы, сжимающие подоконник. Камень, казалось, готов был треснуть под его хваткой.

— Они мертвы, — повторил он. Голос звучал глухо, словно из колодца. — Их нет. То, что ты видишь — это эхо. Тени.

— Какая разница, если это — единственное, что у тебя осталось от них! — выкрикнула я, и слезы наконец покатились по щекам. — Теперь у тебя есть шанс услышать их. Пусть даже как призраков. Пусть даже с моей помощью.

Он медленно повернулся. Его лицо было бледным. В его единственном глазе не было гнева. Там была пустота.

— Я — не маленький мальчик, чтобы слушать советы, — произнес он тихо. — Я сам строю свою жизнь. Сам выбираю свою судьбу.

Он сглотнул. Эти слова давались ему с трудом. Мне казалось, что сейчас он обнажает душу. Ту, которая пряталась под маской жестокого всесильного императора.

— Они любят тебя, — шепнула я. — Я видела это.

Ангрис закрыл глаз. На секунду мне показалось, что он покачнулся, словно под ударом.

— Я знаю, — сказал он. — И я люблю их. Но это не значит, что я готов рисковать тобой, твоим рассудком, твоими силами ради того, чтобы…

Он сжал кулаки. Костяшки побелели.

— …снова иметь возможность поговорить с ними. Как бы сильно я не любил их, я выбираю не мертвых. Я выбираю живую.

Он сделал шаг ко мне. Медленно. Тяжело. Будто каждый шаг стоил ему гордости. Он опустился на колени перед кроватью, и теперь мы были лицом к лицу. Он взял мои ладони в свои. Его руки были горячими.

— Ты думаешь, мне легко? — его голос сорвался. Впервые за все время я услышала в нем не сталь, а трещину. — Ты думаешь, я не хочу видеть их еще раз? Хоть на секунду? Хоть на мгновение услышать голос матери?

Он сжал мои руки так сильно, что костяшки побелели. Метка на моем запястье отозвалась жаром, обжигая вены, связывая мою боль с его болью.

— Я слышал, как ты кричишь ночью, — прошептал он. — Я видел, как ты дергаешься от прикосновений, которых не чувствую я. Я вижу, как ты угасаешь. Как твой разум трещит по швам от их присутствия. Я видел слезы на твоих щеках. И не могу позволить тебе продолжать сходить с ума.

Ангрис поднял руку и коснулся пальцем моей щеки, стирая слезу. Его большой палец дрожал.

— Я уже потерял их однажды, Эвриала. Я не смог их защитить. Я лежал под их телами, пока их кровь текла по мне. Я был слишком слаб.

Он замолчал, сглатывая ком в горле.

— Я не могу… Я не могу потерять еще и тебя. Не тогда, когда я наконец нашел тебя. Не тогда, когда кровь подтвердила, что ты — моя.

— Но они… — начала я, но он покачал головой.

— Тишина, — сказал он твердо. — Я дам тебе тишину. Я выжгу этот дворец дотла, если нужно. Я отправлю всех их обратно в землю. Всех. Ради тебя.

Он наклонился и прижался лбом к моим коленям. Это был жест капитуляции. Жест человека, который выбирает одно сердце вместо двух призраков.

— Я знаю, стоит мне только услышать их, почувствовать их, и я не отпущу, — прошептал он в ткань простыни. — А я не хочу. Я похоронил их в своем сердце, когда был еще ребенком. Променять иллюзию близости на твой рассудок. Нет. Это слишком высокая цена.

Я смотрела на его макушку. На темные волосы. На золотую маску, лежащую на столе рядом с нами. На его плечи, согнутые под весом этого выбора.

Я стала могилой для его родителей. Я — та причина, по которой их тени исчезнут навсегда. Это чувство тяжести давило на грудную клетку сильнее, чем любые цепи. Он жертвовал последним шансом попрощаться. Последним шансом увидеть их лица. Последним утешением, которое даровала ему смерть. Он убивал их снова. Ради меня. Ради моего сна. Ради моего рассудка.

Я положила руку ему на голову. Мои пальцы запутались в его волосах. Я не нашла слов. Не было слов, которые могли бы искупить эту цену. Я гладила его волосы, и пальцы дрожали. Я держала в руках жизнь Императора. Я впервые видела, насколько он уязвим...

— Они бы поняли, — сказал он хрипло. — Мама… Она бы поняла. Она всегда хотела, чтобы я был жив. Чтобы я был счастлив. Когда она прикрыла меня собой, она думала о будущем. И я должен думать не о прошлом. А будущем. Как говорил мой отец: “О прошлом должны думать только историки. Император должен думать будущим!”

В горле встал ком, горький и колючий. Я все еще цеплялась за идею медальона как утопающий. Это был не просто способ решить проблему, это был шанс искупить вину. Вернуть ему родителей, чтобы не быть причиной их окончательной смерти.

— Но медальон, — прошептала я. — Он может сработать… Просто подумай. Я смогу его носить, и не видеть, не слышать никого. Я смогу слышать их только тогда, когда мне это будет нужно!

— Это тебе сказал твой друг? Может, он ошибается? — спросил Ангрис. В голосе звучало недоверие.

— Нет! У него был друг с таким же даром! — возразила я, вцепившись в его плечи, чувствуя, как напряглись мышцы под тканью рубахи. — Сейчас он мертв. Он создал такой медальон.

— Как звали друга? — резко спросил Ангрис. В комнате стало так тихо, что я услышала, как треснуло в огне полено.

— Кхе… Кхе… Авенцелий Грауфф, — шепнул Ораций прямо в мое ухо, холодным сквозняком.

— Авенцелий Грауфф, — произнесла я, вкладывая в это имя всю свою надежду.