Заберу твою боль

Глава 11. Ренат

Говорят, все циники — это разочаровавшиеся идеалисты. Никогда не считал себя приверженцем идеализма, потому что отношусь к нему, как к любой зависимости — резко негативно. «Тогда откуда этот цинизм, Ренат Булатович?» — спрашиваю себя, переводя молчаливый взгляд с портрета Президента на изображение государственного герба.

В кабинете Ярославского, как и за окнами, пасмурно и холодно.

Сцепив руки в замок, следующие десять минут изучаю таких же задумчивых коллег, на которых с момента своего возвращения на родину, не могу смотреть без кое-как скрываемой улыбки.

Это ж надо…

То, что раньше воспринималось мной исключительно, как патриотизм и решение служить — сейчас видится совершенно в другом свете. Зачастую люди выслуживаются, а не служат. Ради званий, поощрений со стороны руководства, ради того, чтобы получить власть. Власть — вот что им нужно.

Даже Синицына... Никаких иллюзий на ее счет у меня нет.

Она ведь намеренно подставилась на Урале, якобы прикрыв меня и схлопотав реальную пулю. Не задумываясь, подставила меня, как единственного руководителя важной операции. Годы совместной работы только подтвердили эту мою уверенность, мысль в голове окрепла — все случилось не зря.

Сначала, казалось, майорша действовала тогда, как влюбленная дурочка, но со временем понял: дурак здесь один. Это я.

— Будешь кофе? — тихо спрашивает Майя, поднимаясь со стула.

— Нет, спасибо.

Кивнув, идет к кулеру.

Да. Расчетливая, вопреки своей женской природе умеющая видеть ситуацию как бы сверху, объемно и целостно, чтобы вынести из нее определенные бонусы для себя, Майя Синицына — кто угодно, но точно не дура.

— Миш, тебе налить? — весело интересуется у Лазарева.

Он испытующе смотрит на меня и поворачивается. Равнодушно наблюдаю, как его отсутствующий до этого на утренней планерке взгляд загорается мужским интересом, и становлюсь невольным участником их диалога.

— Не откажусь. Двойную порцию, будь добра.

— Осторожнее с порциями, Миша. Кофе плохо влияет на мужское здоровье. Говорят, показатели фертильности со временем падают.

— Спасибо за заботу, Майя, — он принимает из ее рук источающую пар чашку, а я пропускаю заносчивый женский взгляд. — С моей фертильностью все в порядке.

— Ну-ну, — улыбается она и еще раз многозначительно поглядывает на меня.

Опускаю глаза и усмехаюсь.

По хуй.

— Сидите? — слышится строгий бас.

Ярославский возвращается в кабинет, неся за собой тонну недовольства. Поправляет полы мундира и садится на свое законное место, возглавляя совещание. У Олега Валентиновича, безусловно, есть свои интересы, которые он всячески лоббирует в кремлевских кабинетах, каждый раз добиваясь там похвалы с помощью сотрудников. Меня, в том числе.

Ровно с таким же успехом генерал открещивается от неудач, быстро находя виновных и не жалея их служебной карьеры.

Как я раньше этого не замечал?..

— Ренат!

— Да, — хмуро отзываюсь.

— Что с Бжезинским?

— Судя по всему, он сдался польским властям.

Майя недовольно поджимает губы, а ее плечи как-то враз сникают. Боится реакции Ярославского, ожидая, что я возьму объяснения на себя? И я беру. Конечно, как иначе? Просто потому, что мужик, и ни разу в жизни не питал свой мозг иллюзиями на тему равенства полов. Даже на службе.

— Информации мало, — отчитываюсь перед начальством, выправляя манжету рубашки из-под рукава от пиджака. — Наши агенты работают, думаю, к понедельнику будет что-то конкретное. Дома Бжезинский не появляется, соседи не в курсе, жена с сыном тоже исчезли — это странно и сразу наводит на мысли, что объект вскрылся.

— Как это могло случиться? Ты говорил, что у вас все под контролем.

— У нас все под контролем, — киваю, подтверждая.

Ярославский сверлит меня недобрым взглядом.

— Ты можешь без ерничества мне сказать — что не так, Ренат?

— Я уже говорил. Не раз и не два, — пожимаю плечами. — Мне не нравится и никогда не нравилась схема работы с людьми, особенно ее вербовочная часть. Человек, находящийся в страхе, или человек, которого шантажируют — они никогда не будут хорошими агентами. Преданность невозможно выбить из-под палки. Все эти кагэбэшные старые методы давно себя изжили и при нынешних обстоятельствах рубят сук, на котором мы сидим.

— Всегда так работали, Ренат, — резонно замечает Лазарев.

— Надо развивать другие методы.

— И какие же? — лицо Ярославского принимает серьезный вид.

— Работать с убеждениями, воспитывать новое поколение без страха, на полном доверии. Натянутая пружина рано или поздно выстрелит. Бжезинский всего лишь это подтвердил. Многие годами нас ненавидят, только и мечтая, чтобы мы ошиблись. Кто-то сдает сам, так и не дождавшись этого.

— Считаешь, что вас тоже сдали? — переводит взгляд и на Майю.

— Никогда этого не отрицал. То, что бы мы засветились — явно кому-то было нужно.

— Еще повезло, что мы об этом узнали раньше, через связь и успели перейти границу, — Майя вступает.

— Ладно, будем думать. А что с Литвиновым? Результаты есть?

— Работаем. Давид на связь не выходил, наши люди тоже ничего о нем пока не знают, — киваю.

— А дочь? Она о чем-нибудь в курсе? Ты ведь лично ее ведешь, Ренат?

— Мои люди ей занимаются, — отвечаю расплывчато.

— Есть что-то подозрительное?

— В том-то и дело, что нет. У объекта сейчас активная подготовка к свадьбе, практически все концерты отменены, никаких левых контактов замечено не было.

— Тогда ведите в рабочем режиме, но усильтесь во время свадьбы — ты должен на ней присутствовать лично. Будет много людей и вполне возможно, Давид или те, у кого он сейчас, дадут о себе знать.

— Хорошо, — поправляю узел на галстуке. — Поприсутствую.

Позже, выехав со стоянки Управления, раздумываю о данном Ярославскому обещании. Уговариваю себя, что это просто работа и замечания руководства вполне обусловлены сложившейся обстановкой, но в душе свербит больное: не хочу там быть.

Возможно, если бы Эмилия была и правда счастлива с этим Озеровым?.. Если бы ее глаза горели точно так же, как раньше, в ее девятнадцать, или как они сверкают со сцены. Ярким, живым огнем. Работу Литвинова любит явно сильнее, чем своего породистого жениха.

Да и какое мне до этого дело? — сдавливаю руль до побелевших костяшек.

Ты просто боишься еще раз увидеть Эмилию в свадебном наряде — будь честен, — вторят натянутые за грудиной нервы-канаты. — Просто еще раз отпустил ее, снова почувствовав в Питере эту херню, одновременно зарождающуюся в сердце в виде непреодолимого желания полностью обладать этим роскошным телом и гордым лицом, и увидев отражающуюся в бирюзово-лазурных глазах признаки покорности, развязывающей твои руки.

К чему это все?..

Устраивать разрытые могилы на женских чувствах будет только идиот, ничего кроме себя не замечающий. Я не из таких.

Кроме того, о счастье у меня представления вполне посредственные. Допускаю, что на этом фронте девчонка меня обскакала и знает больше. Кроме радости эти самые мысли ничего не вызывают: пусть будет счастлива. Она заслужила.

Телефон во внутреннем кармане вибрирует.

— Да, Володь, — посматриваю на светофор, горящий красным. — Что-то срочное?..

— Ренат Булатович, у нас проблемы!

— Говори.

— Литвинова приехала домой, обещала что ненадолго, у нее ужин с Озеровыми, но… пропала.

— Что, твою мать, значит пропала?

— Она обещала, что только переоденется. Попросила подождать ее в машине.

Давлю на газ.

Поглядывая в боковое зеркало, перестраиваюсь в левый ряд, чтобы развернуться на следующем перекрестке.

— До двери провожали? — резко выворачиваю руль и пропускаю мимо ушей ревущие клаксоны встречных машин.

— Обижаете, полковник. Мы ведь не школьники. Квартира закрыта изнутри. Три раза поднимались — никто не открывает. На звонки она не реагирует.

— Долго?

— Минут двадцать, как по инструкции — сразу вам сообщили.

— Ладно. Скоро буду, — ворчу, надеясь, что все обойдется. Что с ней могло случиться в квартире, в конце концов?

В дороге несколько раз набираю ей. Ответа нет.

Пишу сообщение: «Ответь».

Прочитано. Проигнорировано.

Выдыхаю.

Значит, живая.

Просто бесится.

Кивнув Алексею и Всеволоду, принимаю от них ключи, которых у нас быть не должно, и не в первый раз нарушаю инструкцию и частную жизнь объекта, будто обладая исключительными правами и на первое, и на второе.

В квартиру попадаю беспрепятственно.

— Эмилия, — говорю немного хрипло.

— Уходи, — доносится, судя по звуку из ванной.

Не снимая обувь, направляюсь к узкой двери и стучусь.

— С тобой все в порядке?

— В порядке, — отвечает плачущим голосом. — Уходи. Пожалуйста, уходи, Ренат.

Эти слова действуют на меня, как хлыст. Подгоняют, увеличивают зуд в позвоночнике. Резко дергаю дверь, которая, несмотря на замок, неплохо мне поддается.

Делаю это еще раз.

И еще.

— Пожалуйста, уходи! — снова кричит Эмилия. — Не хочу, чтобы ты был здесь.

До того, как хлипкая конструкция ломается, в моей голове проносятся тысячи мыслей. От ужасных до самых безумных, но ни одна из них не совпадает с тем, что я вижу внутри.

Пиздец...

В глаза бьют ярко-алые пятна, а в ноздри проникает металлический, кислый запах крови. В подтверждение, замечаю ее на полотенце, скомканном на полу. На женском белье, оставленном там же.

На кафеле.

— Шшш, — подрываюсь к ванной и снимаю пиджак, накидывая его на голые, светлые плечи. за одним осматриваю. — Что у тебя случилось?..

— Я снова его потеряла, — рыдает Эмилия, прикрывая губы.

— Кого?..

— Ребенка, — выкрикивает, поднимая на меня залитое слезами и искаженное болью лицо. — Снова его потеряла!.. — прижимает к груди острые колени. — Так же, как и нашего. Так же, как и нашего...

— Нашего? — переспрашиваю, получая резкий удар в солнечное сплетение. Боль в виске утраивается, переходя в другие отделы и достигая затылка. Башка трещит, вот-вот взорвется. — Когда? — хватаю ее за плечо и чувствую себя безумным.

Тут же ослабляю хватку.

— Когда что? — кричит мне в лицо, стискивая кулаки. — Когда я потеряла нашего ребенка? Через месяц после того, как ты уехал. Ненавижу тебя за это!..

— Почему не сообщила? — теперь плотно обхватываю ладонями мокрое лицо.

— Куда? — она жалобно всхлипывает, прикрывая дрожащие веки. — И зачем? Главное, зачем тебе это надо было?

— Дурочка, — зажмурившись, прижимаю ее голову к груди и глажу волосы. В душе, вместе со стонущими рыданиями Эмилии, что-то громко рвется по швам. Болезненно, по живому режет: и цинизм, и любые понятия о моей чести, которой нет. — Тебе надо успокоиться? — мазнув взглядом по разбросанных на полу вещам. — И в больницу… тебе надо в больницу.

— Я не хочу в больницу, — она испуганно мотает головой, зажимается. — Вернее, не хочу туда, где меня наблюдают. Туда сразу приедут Озеровы... Они будут меня во всем обвинять! — ее глаза темнеют от испуга.

— Хорошо, я отвезу тебя в другую, — не задумываясь киваю.

Но Эмилия не унимается:

— Они скажут, что я во всем виновата, — снова рыдает.

— Никто так не скажет, — подхватываю холодное, хрупкое тело на руки, прижимаю к себе и несу в спальню, чтобы одеть. — Это я тебе обещаю!..

Пусть только попробуют, блядь.

Я всех закопаю.