Заберу твою боль

Глава 14. Эмилия

К вечеру становится хуже.

Помимо физического состояния, в палате появляются Озеровы и мне приходится оправдываться, почему я не сообщила сразу и что делаю в этой клинике, а не той, что наблюдалась по знакомству будущих свекров.

Говорю, что сильно испугалась и растерялась, рядом оказался коллега отца, он помог. Ренат все это время находится у окна, внимательно осматривает моего жениха и его родителей, а они, кроме Дмитрия Александровича, который обменивается с Аскеровым уважительным рукопожатием, словно его не замечают. Я слишком слаба, чтобы злиться, но испытываю что-то вроде раздражения. Терпеть не могу снобизм. Розовые очки слетают — я все замечаю.

Кажется, Глеба мои объяснения полностью устраивают, а если и нет — он слишком расстроен случившимся, чтобы обращать на остальное внимание. Мы потеряли ребенка. В целом, совершенно все равно на нюансы, здесь я согласна. Реакции, вернее обвинения от его мамы я боялась больше всего, но Анна Константиновна не нападает. Скорее, беспокоится о моем здоровье, сильно переживает.

Ренат, провозившийся со мной весь день, по словам медсестры, чуть позже покидает клинику, так и не попрощавшись. На следующее утро в моей палате красуются розовые цветы, и это единственное, что вызывает у меня улыбку до самой выписки.

Жизнь встает на привычные рельсы, проходит неделя, другая, становится легче, и у меня появляется реальная цель: я хочу узнать причину.

Почему обе мои беременности закончились так плачевно? Что этому поспособствовало? Возможно, я сама виновата?.. Последняя мысль — каждый день убивает.

Работа не идет.

Искра отменяет концерты по состоянию здоровья, организаторы и спонсоры недовольны, но дарить людям радость, когда она в тебе умерла и ничего внутри не осталось — просто невозможно.

После звонка из клиники я посещаю генетика, с которым мы долго беседуем о выявленных по результатам гистологии признаках тромбофилического синдрома.

— Конечно, зная, что двадцать пять лет назад медицина не была развита настолько, как сейчас, а обследовали беременных хуже, вполне логично предположить, что внезапная смерть вашей мамы была обусловлена тем же самым синдромом, но выяснить это сейчас невозможно, Эмилия, — сообщает немолодой врач в очках, просматривая мою карту. — Сожалею…

— Ничего страшного, — я тут же зацепляюсь за полученную информацию. — То есть то, что случилось со мной, невозможно было предотвратить?

— Только, если бы вы знали о диагнозе. Просто поверьте, ни переохлаждение, ни высокие нагрузки, ни стрессовые ситуации не способны повлиять на то, что заложено генным фактором. Конечно, человеческий организм индивидуален. У кого-то эти проявления возникают раньше, у кого-то позже, в некоторых случаях они вообще не срабатывают.

— Мне не повезло… — вздыхаю, качая головой, но одновременно с этим чувствую облегчение и перестаю винить себя.

Я ни в чем не виновата.

Я хотела детей, но есть болезни, которые сразу не выявляются.

— А это вообще… лечится? — тут же снова начинаю переживать.

— Все поправимо, Эмилия. Я напишу вам список дополнительных анализов, с результатами вам нужно будет посетить Павла Аркадьевича, нашего гематолога. В следующий раз, как только вы узнаете о беременности, необходимо будет начать лечение специальными препаратами. Дозировка будет назначена индивидуально, в зависимости от тромбодинамики. Уверен, у вас получится родить здорового ребенка!..

— Спасибо, — я киваю и не сдерживаю слез.

Все поправимо — это успокаивает и дает надежду, которую после двух неудач я совершенно потеряла. Минимум шесть месяцев я буду принимать контрацептивы, до наступления беременности организм должен восстановиться.

— Пожалуйста, зайдите в кабинет к психологу, — вежливо просит администратор перед тем, как я собираюсь уйти. — Ваш лечащий врач назначил прием, а моя коллега забыла сообщить по телефону. Прошу прощения.

— Это обязательно? Просто… я тороплюсь, — посматриваю на часы.

Родители Глеба сегодня пригласили нас на ужин, мы давно не собирались все вместе. Опоздать — значит проявить неуважение.

— Это не займет много времени. К тому же прием уже оплачен человеком, который вас оформлял, — меня провожают к кабинету.

Здесь принимает симпатичная женщина средних лет с ярко-рыжими волосами, которая представляется Валентиной, и в дружеской манере выспрашивает у меня, как я себя чувствую, и какие мысли посещают мою голову.

— Если вы переживаете, что я хочу что-то с собой сделать, не стоит, — с улыбкой качаю головой. — Да, я сильно переживала, но верю, что все будет хорошо.

— Это прекрасно, Эмилия. А как отношения с вашим партнером?.. Глеб, кажется. Да. Глеб. — смотрит она в карту.

— У нас все прекрасно, — пожимаю плечами и хмурюсь, потому как есть то, что меня беспокоит. — Мы немного отдалились в последнее время.

— С чем это связано, как вы считаете?

— Глеб юрист, у него сейчас важный процесс.

— Это все?

— Наверное, нет…

— Расскажете?

Я смотрю на нее и решаю, стоит ли мне доверять. Все-таки Дмитрий Александрович — известный человек. Я — немного тоже. Пресса пыталась что-то разузнать о причине перенесенной свадьбы, но люди Озерова все поползновения в нашу частную жизнь жестко пресекли.

Пауза затягивается, поэтому Валентина продолжает:

— Думаю, все наладится. Есть такое понятие, как «неконгруэнтное горе» — когда сила переживания партнеров после потери ребенка отличается. Женщина чаще всего воспринимает все гораздо сложнее, чем мужчина, так как в этом задействован ее организм. Гормональная система дает сбой, часто возникает легкая форма депрессии.

— У меня ничего нет, — вежливо улыбаюсь.

— Это прекрасно. Уверена, что и в отношениях все наладится.

— Спасибо. Я могу идти? — обнимаю ручки кресла, чтобы подняться.

— А как обстоят дела с остальными родственниками?

— У меня только отец.

— Надеюсь, он разделил ваше горе?

— Нет, — я качаю головой и поднимаюсь. — Вряд ли он вообще об этом знает…

Но Валентина продолжает. Мягким, вкрадчивым голосом.

— Думаю, если бы Давид Андреевич узнал, то обязательно сказал вам, что он очень сожалеет, Эмилия, — доносится до моих ушей, когда я начинаю открывать дверь.

— Что вы сказали? — резко оборачиваюсь. — Вы разговаривали с папой?

— Нет, что вы?.. — откинувшись на спинку кресла, врач мило улыбается.

— Тогда откуда вы…

— Прочитала в вашей карте, — показывает. — Всего доброго, Эмилия. И берегите себя!..

— До свиданья, — задумчиво киваю.

Приятная гардеробщица в обмен на бирку отдает мне пуховик шоколадного цвета. Избавившись от бахил, я выхожу из клиники и медленно направляюсь к своей машине. Возникшее неожиданно легкое волнение в груди кажется странным.

С интересом озираюсь.

На автомате проверяю машину оперативников — Алексей и Всеволод продолжают работу со мной. Я давно перестала противиться и отношусь к сотрудникам Аскерова со всем уважением.

Вместо привычной серой машины рассматриваю другую — темно-синюю, но тоже знакомую, и… тепло улыбаюсь водителю.

То доверие, которое возникло между нами в палате, все еще согревает.

Ренат мне кивает и неотрывно наблюдает.

— Юрий, на сегодня вы можете быть свободны, — открываю переднюю дверь своего автомобиля. — Завтра утром у меня примерка костюмов. Я напишу, где меня забрать.

— Хорошо.

Запахнув как следует воротник, направляюсь к машине Рената.

— Привет, — здороваюсь первой и плюхаюсь рядом.

Окидываю взглядом неизменный черный деловой костюм и воротник белой рубашки, расстегнутый на две пуговицы.

Я… соскучилась. В последнее время мы видимся не часто, но возможно… Возможно, это к лучшему?..

— Здравствуй, Эмилия, — произносит он уверенно и твердо. — Отпустил своих на выходной.

Я понимающе киваю и склоняю голову набок.

— Не возражаешь, если я с тобой поеду?.. — запоздало интересуюсь. — Подумала, зачем тебе меня сопровождать, когда мы можем поговорить в дороге?..

Жестких губ касается легкая, почти мальчишеская улыбка.

— Не возражаю. Только пристегнись!..

— Пристегнуться? — я тянусь к ремню безопасности. — Хорошо, но ты не переживай — я не собиралась на тебя нападать, — иронично закатываю глаза.

Аскеров хрипло смеется и смотрит в зеркала, прежде чем выехать на дорогу.

— Хорошая шутка, Эмилия, — хвалит в своей покровительственной манере.

— Спасибо. Эм… я совсем забыла, — озираясь, неожиданно вспоминаю. — Мне ведь не домой надо, сегодня к Озеровым, на ужин.

Моего лица касается короткий взгляд.

— Как скажешь, — серьезно говорит Ренат, перестраиваясь в левый ряд, чтобы развернуться на ближайшем перекрестке.

В теплом салоне впервые за несколько минут чувствуется прошлая неловкость. Как между двумя людьми, когда-то были близкими, а сейчас не чувствующими личные границы друг друга.

Я ругаю себя за неуместную шутку, больше похожую на ту, которой легко можно обменяться со Стасом или Искрой, а Аскеров, нахмурившись, молчит.

— Как твои дела, Эмилия? — позже заводит разговор первым, чему я несказанно радуюсь. — Родня будущая не обижает?

— Нет, — я наконец-то расслабляюсь и смотрю на заросшее темной щетиной лицо.

Помню, как касалась его в палате, в момент какой-то особой близости между нами.

Это было так… по-настоящему.

Пожалуй, такой откровенности у меня никогда и ни с кем не было. И уже не будет, просто потому, что я сама ее не допущу. Парадоксально, но жизнь научила меня: тот, кто оказывается ближе всех, обижает тебя точно так же — сильнее, чем любой другой. Вывод напрашивается сам собой. Не лезть на рожон.

— На самом деле они и не обижали, — решаю вступиться за Озеровых. — Я не знаю, почему так испугалась тогда. Скорее всего, действительно посчитала себя виноватой и было стыдно. Сегодня мы поговорили с генетиком, и я мой внутренний судья меня оправдал. У меня выявлено генетическое заболевание… Сейчас, — тянусь к сумке за заключением.

— Тромбофилический синдром, — говорит Ренат невозмутимо, и мои руки в изумлении опускаются на колени.

— Ты вообще знаешь, что такое «медицинская тайна», господин полковник? — усмехаюсь.

Что странно — совершенно не злюсь.

— Знаю, — он посматривает на меня все с той же улыбкой.

— И?

— Ты все равно не поверишь.

— Конечно, я тебе поверю.

— Моему внутреннему судье тоже необходимы были факты, чтобы он меня оправдал. Поэтому я воспользовался служебным положением и посмотрел заключение еще до того, как ты оказалась в клинике.

— О, — я смотрю прямо перед собой и грустно улыбаюсь.

Он винит себя.

Винит, что оставил меня шесть лет назад. Девятнадцатилетнюю и беременную. К тому же убитую горем.

— Хорошо, что все поддается корректировке.

— Я покажу твои анализы знакомому профессору, Эмилия. Он дает консультации в военном госпитале. Мы знакомы лишь шапочно, но, думаю, не откажет. Хочу убедиться, что дополнительные обследования в твоем случае не нужны.

— Но зачем?

— Чтобы выслушать еще одну точку зрения. Лишним не будет.

— Так поступают хорошие разведчики, Ренат? Всегда перепроверяют информацию?.. — откидываю голову на спинку кресла и, повернувшись, разглядываю строгий профиль, освещаемый вечерним городом.

— Так поступают тревожные люди, — он смеется. — В разведке веришь той информации, что есть здесь и сейчас. От этого же шагаешь дальше…

На улице становится все темнее.

Моя любимая Москва оживает и надевает на себя переливающуюся мишуру в виде ярких огней и иллюминации.

— Почему ты не выступаешь? — спрашивает он после того, как мы оба молчим, лишь изредка поглядывая друг на друга.

— Я люблю свою работу, но… было сложно заставить себя заниматься даже любимым делом, пока я все не выяснила. И спасибо тебе за заботу — я зашла к психологу. Она прочитала мне лекцию про то, что все мужчины бесчувственные!..

— Не за что, — усмехается и качает головой. — Уверен, она так не говорила.

— Говорила-говорила. И еще спросила, как отец отреагировал… А я даже не знаю, что бы он сказал, если был здесь? Как думаешь?

— Думаю, что твой отец говнюк, каких еще поискать.

— Ренат, — я касаюсь его согнутого локтя и сжимаю его. — Ну, хватит. Кстати, он про тебя всегда говорит примерно то же самое. Вообще, не стесняется в выражениях.

— Это мало меня волнует, — остановившись на светофоре, Ренат накрывает мои пальцы ладонью и аккуратно ее сжимает. — Так что с твоими концертами, Эмилия?

— Все отменили, — морщусь и предусмотрительно освобождаю руку. — Но через три недели у меня начинается осенний тур. Шестнадцать городов за месяц, представляешь?

— Это вообще законно, столько работать? — автомобиль трогается с места.

— Мы ведь сами выбрали такой график, чтобы все успеть перед новогодними корпоративами.

— Отправь мне этот график. Твоя директор не очень-то меня жалует.

— Ты об Искре? — я расслабленно смеюсь. — Она терпеть тебя не может, Ренат!..

— Я так и понял, — ворчит.

— Просто... она очень любит меня, — нежно улыбаюсь, вспоминая о подруге.

— Тогда остальное ей простительно, — произносит он и до самого дома Озеровых больше не заводит никаких разговоров.