Заберу твою боль

Глава 20. Ренат

Бизнес-зал национального аэропорта Минска переполнен.

Обернувшись, фиксирую обстановку в небольшом кафе, где с чашкой чая скучает Эмилия. Собранная и излучающая свежий вид, несмотря на короткую болезнь и вчерашний, выматывающий концерт.

Подношу телефон к уху.

— Привет, — киваю своему отражению в окне, за которым, отталкиваясь от мокрой полосы, взлетает самолет.

— Привет. Эм… Что происходит? — ровным голосом интересуется Майя.

— А что происходит?..

— Ты куда-то пропал. Ярославский в бешенстве. С утра по три шкуры со всех в отделе спустил, тебя требует.

— Так уж и «по три шкуры»? Со всех? — иронизирую, убирая руку в карман брюк и раскачиваясь на пятках.

— Это не смешно, Ренат.

— Кхм-кхм, — откашливаюсь с улыбкой.

— Что у тебя происходит?

— У меня все под контролем, — отчеканиваю уже серьезным тоном.

— Точно?..

Еще раз оборачиваюсь и замечаю, как к Литвиновой подсаживается какой-то хрен с серьгой в ухе и в сиреневых наушниках, болтающихся на шее. На вид лет двадцать пять.

Хрен вальяжно растекается в кресле и масленым взглядом пялится в вырез светлого пиджака, из-под которого довольно откровенно выглядывает ажурный лиф коричневого цвета.

При этом пиздит что-то. На своем хреновом.

Мои глаза тоже через зал ожидания невольно устремляются в заветный вырез. Выглядит ошеломительно сексуально, но мне все утро хочется его прикрыть.

Эгоистично, не спорю.

— Ренат, у тебя точно все в порядке?..

— Да, — отворачиваюсь и уверенно киваю. — Я, кстати… в официальном отпуске.

— Как же все в порядке, если ты, — Майя делает театральную паузу, свойственную следакам и юристам, — … если ты, Ренат, в отпуске?

— А что в этом удивительного?

— Для человека, который работал двадцать четыре на семь последние лет двадцать? Действительно, ничего странного… — договаривает уже обиженно.

Я усмехаюсь, проверяю ситуацию в кафе и тут же перевожу разговор в рабочую плоскость, хотя уже понимаю, что работать дальше в связке нам будет сложно.

Майя прекрасный специалист и верный офицер. Карьеристка. И… женщина.

Последнее сразу смущало. И не зря.

— Майя, что там по Литвинову? — снова возвращаю разговор в рабочее русло. — Результаты есть? Что-то новое выяснили?

— Ничего нового. Мы сделали запросы во все посольства, ни одного ответа.

— Давид не выходил на связь?

— Увы, нет. А у тебя… есть что-то?

— Например?

— Ты ведь с ней сейчас? — старается спросить холодно, но обида все равно щедро просачивается.

Еще раз смотрю на Эмилию, которую явно забавляет наштукатуренный додик. По крайней мере, она ему… улыбается. Легко и непринужденно. Со мной-то третий день ведет себя, как мышка: тихо и с осторожностью.

— Ренат, ты вообще здесь?.. — нервно зовет Синицына.

— Здесь. Если бы я что-то выяснил, касательно Давида и его местоположения, доложил бы руководству, как и полагается, — игнорирую последний вопрос-претензию. Секс в нашем случае никогда не был поводом для откровений. — До связи, Майя.

— Пока.

Опустив телефон во внутренний карман пиджака и широко ступая, направляюсь в кафе.

Со скрипом придвигаю стул от соседнего столика и сажусь. «Хрен» замирает. Улыбка со светлого лица Эмилии спадает.

Обхватив чашку, она отпивает чай и кончиком языка обрисовывает розовые губы. Поправляет волосы, уложенные набок, тем самым оголяя стройную шею.

У этой картины целых два зрителя, хотя билеты в первый ряд не продавались. Я один готов обеспечить аншлаг, соплежуи не нужны.

Видимо меня идентифицируют, как охрану, поэтому разговор за столиком продолжается.

— Так что, Эми?

— Что?

— Дашь номер?

— Нет.

— Обещаю, что не буду сильно надоедать…

Я ставлю локти на стол и двигаю к себе свой остывший кофе.

— Съебись! — обращаюсь к парню коротко, обдав его раздражением.

Молодой возмущенно округляет глаза и смотрит на Эмилию. Ищет поддержки.

Точно соплежуй.

— Ладно, пока, еще встретимся в Москве, — в итоге уходит поникший.

— С поклонниками так обращаться нельзя, Ренат, — говорит Эмилия спокойным тоном, когда мы размещаемся в креслах.

— В следующий раз буду вежливым, — заверяю.

С укором на меня смотрит и отворачивается к иллюминатору, а я ослабляю воротник рубашки и галстук и потираю вчерашнюю щетину. Побриться не успел.

Команда улетает из Минска вечером, а концертный директор умотала в Москву вчера, сразу после концерта, как ошпаренная. Впрочем, это ее обычное состояние.

Как они вообще так живут? С этими переездами? Самолеты, поезда, смена часовых поясов. А потом так выкладываться на концертах… Это ж никакого здоровья не хватит?

— Плед?.. — спрашивает стюард.

— Нет, спасибо, — Эмилия оборачивается к нему с улыбкой.

Мой взгляд снова плавает в ложбинке между грудей, обласканной изысканным кружевом. Мой и взгляд стюарда, зависшего с пледом.

К Литвиновой ноль претензий.

В отличие от той девятнадцатилетней девчонки, которая когда-то снесла мне, взрослому, битому жизнью мужику, крышу, сегодняшняя Эмилия всегда одета не вульгарно, а с тонким намеком.

Но мне вполне хватает.

— Съебись, — отбираю у стюарда плед и, замечая растущее возмущение слева, вежливо добавляю: — Будь добр!

— Ренат… Я ведь просила...

— Поспи до Москвы, — говорю, небрежно ее укрывая. Вместе с ложбинкой. Всем в этом самолете так будет легче.

Эмилия отворачивается и сразу после взлета засыпает, а я вытягиваю ноги и устало прикрываю глаза. Слышу легкое посапывание и… улыбаюсь.

В сердце предательски теплеет, а мысли в голове выстраиваются в стройный ряд.

Будучи в полной уверенности, что моя жизнь закончится на службе: во время проведения ответственного задания или от пули какого-нибудь террориста, я много работал.

Как и пребывая в уверенности, что Ренат Аскеров — последний из Аскеровых. Элемент, который совершенно случайно не стерли с лица Земли тогда… двадцать лет назад.

Ломанный элемент, формальный, недостойный, но вполне пригодный для службы в органах. И я был прав, потому что действительно умер. Вот только не от пули, а от слезливой лазури, которой своей искренней мольбой стреляли в меня глаза Эмилии через стекло. Там на перроне Белорусского вокзала, шесть лет назад.

Посмотреть в них — значит принять свою смерть. И я тогда не стал.

Но я умер и с тех пор часто в своих мыслях парю над землей.

Будто мне предоставили невозможный для других шанс. Единственный шанс. Чертову возможность увидеть свою жизнь со стороны. Мои идеалы, которым я так сильно поклонялся все это время, оказались плоскими и ложными. Цели — невыполнимыми по своей сути, потому что справедливости не существует. Да и желание умирать за это все, если честно, сильно поубавилось.

С этими мыслями окончательно вырубаюсь.

В Москве мы застаем обильный снегопад и, как следствие, вылет стыковочного рейса в Астану сдвигается на пару часов.

Эмилия предлагает съездить домой, чтобы переодеться. Я соглашаюсь.

В ее дворе мы оказываемся спустя час пятнадцать. Дав указание таксисту подождать, первым захожу в подъезд и озираюсь.

Эмилия, прижав сумку к груди, следует за мной и открывает дверь.

— Я постараюсь быстро, — говорит она, оставляя пальто в прихожей и поправляя пиджак.

— Не торопись. У нас впереди Урал и Сибирь. Постарайся найти зимние вещи.

Она кивает. Слишком послушно.

Провожаю взглядом хрупкую фигурку.

Прежняя Эмилия обязательно бы съязвила или огрызнулась, эта — настоящая — четко держит ситуацию под контролем. Не допускает в разговоре, во взглядах или в поведении никаких шероховатостей, чтобы нам с ней не за что было зацепиться, как это произошло недавно, с поцелуем, который, уверен несмотря на жар, она прекрасно помнит.

Поэтому и держится подальше.

Спичка вспыхивает только в результате трения. Иначе никак.

— Кстати, Ренат? — доносится из спальни.

— М?

— Это ведь твои часы в гостевой комнате?

— Часы? Наверное, — тут же вспоминаю ночь, которую собирался провести здесь, но не смог.

Скидываю обувь, стираю с пальто превратившийся в тяжелые капли снег и направляюсь туда.

Подхватив с тумбочки платиновые «Слава» с подарочным министерским шильдиком, сверяю циферблат с «Радо», что болтаются у меня на запястье, и слушаю спокойный голос Эмилии, доносящийся из соседней комнаты.

— Я так и подумала, что это твои. У папы такие же.

— Да. Это подарок.

— Вообще, не слышала, когда ты ушел, — вспоминает она ту ночь. — У нас тут соседи очень… м-м-м… активные по ночам, — кажется, смущается. — Я обычно надеваю беруши, а в тот вечер еще и болела…

Часы падают обратно на тумбочку, а я растираю лицо сухой ладонью и качаю головой. Как вообще мог подумать, что она… с Озеровым… специально, чтобы я слышал?..

Ревность тогда атаковала мозг и сейчас атакует, потому что я желаю только одного: присвоить Эмилию Литвинову себе. Снова. И навсегда…

Мои нетерпеливые, скорые шаги эхом разносятся по квартире, а приоткрытая на десять сантиметров дверь в спальню бьется об стену.

За высоким окном бушует снегопад, а в комнате горит уютный свет от ночника.

— Ренат, — возмущенно вскрикивает Эмилия, прикрываясь. — Выйди.

И… сама замирает. Шумно дышит.

Осматриваю стройное тело от макушки до пяток. Растерянное лицо со сжатыми губами, тонкие, вздымающиеся плечи, высокую грудь, скрытую все тем же бюстгальтером, впалый, гладкий живот, шелковые стринги на округлых бедрах и длинные, нескончаемые ноги.

— Ренат, пожалуйста, — она обессиленно мотает головой.

Я, ослепленный красотой, наконец-то отвисаю и стремительно направляюсь к ней.

— Пожалуйста... пожалуйста, — обмякает в моих руках и обхватывает шею.

Я забираю ее всю. Маленькую, хрупкую, живую.

В чем-то разбитую. Такую же, как я сам.

Она тонет в моих медвежьих, нахрапистых объятиях и вскрикивает, потому что чертово пальто мокрое и холодное, как наступившая зима. С трудом пытаюсь вытащить тяжелые полы из-под Эмилии и окутываю ее полуобнаженную фигурку, доверчиво прижимающуюся ко мне.

Сердце работает на вылет, но живет.

Наши носы случайно сталкиваются, губы спаиваются воедино. Как тогда, в гостинице. Когда она была слишком слаба, чтобы осознать происходящее.

— Только не делай мне больно, — вылетает из нее скорее бессознательно. Прямиком в меня.

— Никогда, — твердо обещаю, сжимая узкую поясницу ладонью.

«Никогда» — даю мужскую клятву перед собой.

У каждой боли есть свои шесть лет спустя.

И у моей девочки обязательно будут...

Дорогие мои! У меня важное объявление!

Обычно я не люблю говорить о личном, но сейчас мы с вами связаны подпиской, поэтому не могу не сообщить, что в данный момент нахожусь в подвешенном состоянии в плане своего здоровья. К сожалению, в декабре я не смогу работать в полную мощность, так как мне предстоит куча обследований, а затем операция.

Буду очень рада вашим теплым мыслям и постараюсь как можно чаще радовать вас новыми главами.

У нас в этой истории где-то чуть больше половины уже рассказано. Дальше будет жарковато, эротично, в чем-то непросто, но надеюсь — дико интересно.

Берегите себя, мои хорошие!