Заберу твою боль

Глава 27. Эмилия

«Единственное качество в мужчине, которое вызывает во мне внутренний трепет — это эмоциональная холодность, молчаливость и закрытость от мира» — размышляю я, пока тату-мастер, прекрасная девушка по имени Даниэлла, дезинфицирует все поверхности и вскрывает в моем присутствии крафт-пакет с одноразовыми материалами.

«Разница лишь в том, чем именно эти мужские качества обусловлены. Худшее — если жестокостью или психологическими проблемами. Но есть и варианты полегче. К примеру, отстранённость Глеба — больше про внутренний снобизм и ощущение собственного превосходства, свойственное детям из богатых, известных семей. Я не сразу это распознала. Ренат — эмоционально недоступен из-за того, что слишком много терял. Из всего спектра пространства вариантов его психика выбрала «замереть и не чувствовать». А вот мой отец жесток сам по себе. Маму он любил, а меня ненавидит. Надо как-то это принять. Как данность. Как новую точку отсчета. Как еще одну метку в моем сердце» — стискиваю зубы, стараясь не разрыдаться.

Говорить с собой начистоту — как встретиться с Богом. Слишком страшно.

— Это вообще безопасно? — спрашивает Аскеров, складывая руки на груди и нависая надо мной.

В его глазах — пустота. Но только для тех, кто с ним не знаком.

— Мы заботимся о безопасности наших клиентов, — отвечает Даниэлла.

Я замечаю все.

Как Ренат опускает глаза, недовольно поджимает губы и смотрит на циферблат наручных часов. Он всегда делает так, когда нервничает и хочет это скрыть.

— Все будет хорошо, — обещаю я, подставляя запястье.

По опыту знаю, что кожу перед нанесением татуировки надо не только продезинфицировать, но еще и обезжирить.

— Красиво, — Даниэлла улыбается, снова и снова очерчивая ватным диском голубку с расправленными крыльями, рядом с которой совсем скоро появится еще одна. Только поменьше.

Не знаю, дань ли это моде или дело в моем искреннем желании оставить на память ту частичку света, что подарили мне обе беременности, но я давно делаю исключительно то, что хочется.

Когда острая игла в первый раз вонзается под кожу, чтобы оставить там свой красочный след, я украдкой стираю со щеки горячую слезу. Это очень терапевтично: прощаться таким образом с мечтой и надеяться, что все обязательно будет хорошо.

Голубь — во многих религиях символ чистоты, света, мира и любви.

Мне всего этого не хватает, но во мне так много веры и настоящего тепла, которым мне хочется делиться. Текстами своих песен. Голосом. Молитвами.

Я всегда молюсь о мире. Наивно? Знаю.

Моя душа сегодня словно ищет покоя, но никак не может его найти. Освободиться от эмоций, поселившихся в сердце после разговора с отцом, просто невозможно. Тем более я все время на виду.

Выслушав все рекомендации, я покидаю тату-салон со специальным лейкопластырем на запястье, и следующие несколько часов стараюсь быть веселой. Очень веселой. Мы шумно обсуждаем мой первый концерт в Казахстане, с удовольствием пробуем национальную еду, строим планы на будущее.

Ренат все это время сидит по левую руку от меня и в разговоре не участвует.

Возможно, именно его присутствие дает мне шанс отпустить себя. Ведь проще это делать с тем, кому ты доверяешь. Я пропускаю момент, когда количество выпитых бокалов вина переваливает за три. Затем решаю вместе со всеми продолжить этот вечер.

Аскеров на это лишь серьезно кивает и смотрит на меня так, будто видит насквозь.

Каждую мою попытку быть веселой и простой — понимает.

Каждую фальшивую улыбку — с легкостью выкупает.

Каждое посягательство на меня от поклонников, в том числе нетрезвых мужчин — тут же пресекает.

В плотном коконе заботы я чувствую себя в безопасности, но все еще очень несчастной. Крайне несчастной. Такой, как никогда.

В гостиничном номере мы оказываемся лишь под утро.

Я — больше всего на свете боюсь остаться наедине с мыслями об отце, поэтому обхватываю широкие плечи и горячо и влажно целую мужественные губы.

— Хочу тебя, Ренат, — доверчиво шепчу и прижимаюсь.

Избавляю крепкое тело от рубашки и, не разрывая поцелуй, тянусь к металлической пряжке на ремне. Нервы скованы возбуждением, в голове туман, боль пульсирует. Боль. Б-о-л-ь. Во мне так много боли.

Мне плохо и одновременно так хорошо, что эта разница дезориентирует.

Ренат тоже изрядно возбужден. Это я заметила еще во время танца в ночном клубе. Там я перешла некоторые границы, и сейчас вся моя команда знает, что у меня роман с Аскеровым. Теперь не только с желтых страниц новостей.

И пусть…

Я дрожу от его близости, от того, как мое тело рассыпается на молекулы рядом с ним, как мне нравится его обнимать. Льну к теплу мускулистой груди. Жарко, близко, порочно.

— Хочу тебя скорее, — подстегиваю его фразой и запрокидываю голову под напором обезоруживающих поцелуев, которые остаются легким покалыванием на шее.

Удивительно, как счастье уживается в моей голове с несчастьем. Удивительно, что они подобно воде и маслу не могут смешаться, чтобы превратиться во что-то более-менее сносное. В то, что я могла бы хоть как-то выдержать.

То, с чем можно продолжать жить.

Моя агония подгоняет.

Я снова нахожу мужские губы. Наши языки сплетаются в совместном танце с моими стонами. Справившись с ширинкой, протискиваю руку под резинку трусов и обхватываю ладонью твердый член.

Ренат сжимает мое лицо и отдаляется. Удерживает голову, потому что я брыкаюсь, тем самым требуя, чтобы он продолжал.

— Эми… — от его тихого голоса, наполненного жалостью, рассыпаюсь вдребезги.

Это больно.

Он ловко удерживает мое извивающееся тело.

— Целуй меня, — облизываю губы. — Пожалуйста, целуй.

— Сексом ты эту дыру не закроешь. Поверь мне. Я пробовал…

— Пожалуйста… — умоляю. — Пожалуйста, продолжай.

Умоляю, чтобы стало хоть как-то полегче.

Прикосновения сильных рук бьются током. Весь сексуальный флер сходит на нет, и становится тошно. Я пытаюсь отстраниться, спрятаться в раковину, сбежать, но Ренат не дает.

Удерживает мертвой хваткой.

Я вырываюсь. Раз. Еще раз. Сжимаю стальные бицепсы пальцами.

Бьюсь в истерике.

В тот момент, когда он прислоняет мою голову к своей груди, пульс останавливается, сердце перестает качать кровь, а тишину разрушает вопль раненого звереныша.

— Поплачь, моя девочка. Поплачь, — хрипит и гладит запутавшиеся волосы.

Рыдания вываливаются из меня цистернами. Тоннами непролитых слез, невысказанных слов и скрытых когда-то эмоций. Оказывается, я выросла. Превратилась в молодую, красивую женщину, а все это сидело глубоко внутри. Крепко там держалось.

И теперь пустота кровит…

— Я его ненавижу. Он никогда меня не любил.

— Он тебя любит. Просто так, как может.

— Я всю жизнь его оправдываю. С самого детства. Он никогда не приходил на мои утренники, никогда не интересовался моими делами в школе. Другие отцы провожали девчонок по утрам. Мой — никогда. Он не замечает ничего. Ни моих успехов, ни того, как я стараюсь, ни того, что у меня получается.

— Конечно, замечает. Ты умница.

Я горько вздыхаю. Всхлипы замедляются, а на душе становится чуть легче.

— Ничего он не замечает, Ренат.

— Это ведь неправда. Ты мыслишь категориями, поэтому не можешь оценить то, что делает Давид.

— Что это значит?

— К примеру, сколько сантиметров в высоту это окно? — разворачивает меня.

По глазам бьет свет ночных огней с улицы.

— Полтора метра, — устало вздыхаю. Слезы выбили из меня все силы, которых после концерта и так оставалось немного.

— Как ты это определила без рулетки?

Хмурюсь.

— Мой рост почти метр восемьдесят. Я просто сравнила.

— Видишь, в твоем воображении есть некий эталон: твой рост. Ты примерила к нему высоту окна и сделала вывод. А если я назову тебе всего несколько цифр, обозначающих время? К примеру: 5.30 и 1.00. Что это?

— Это легко, Ренат. Время работы московского метрополитена.

— Или… еще одна категория. Как ты думаешь, житель, скажем, Магадана ответит точно так же?

— Думаю, нет.

— Верно. Потому что жителю Магадана абсолютно до одного места московское метро. В его голове нет этой категории. Если обращать внимание на рамки, которые создал в своей голове сам, то общей картины не увидеть.

— И что из этого следует? — устало вздыхаю и трусь о твердую грудь.

— Это значит, что отец в твоей голове обязательно должен посещать детские утренники и интересоваться твоими успехами, а для Давида забота о единственной дочери — это оградить ее от взрослого мужика с кучей проблем и познакомить с хорошим, перспективным парнем.

— Глеб не хороший парень. Ты — гораздо лучше, — тихо признаюсь.

— Вот за это спасибо тебе, Эмилия Литвинова! — Ренат грубовато смеется.

— Боже мой! — он подхватывает меня на руки и несет к кровати, где аккуратно освобождает от одежды.

Затем опускается рядом и настойчиво ласкает мое тело. Жар снова пробирается под кожу. Волнует своей страстью.

— Сильно устала?

— Да-а…

— Конечно, столько веселилась! — иронизирует.

— Мне хотелось обо всем забыть…

— Теперь придется меня потерпеть. Если я тебя сейчас не трахну — выйду в окно. Пар из ушей.

— Пар из ушей? От… от меня? — с каким-то благоговейным восторгом переспрашиваю.

— Пиздец. — Ренат смачно выругивается и оставляет на моем бедре звонкий до неприличия шлепок. — А от кого ж еще?

Кажется, оживаю.

Его не очень осторожные, даже грубоватые признания вызывают у меня в груди сексуальный восторг. Быть маленькой слабостью большого и сильного мужчины — что может быть более возбуждающим?

— Что ж. Придется потерпеть, — с напускным сожалением отвечаю и, перекинув ногу, по-хозяйски устраиваюсь на полковнике.

Сверху.