Заберу твою боль

Глава 26. Эмилия

— Папа! — слабо выдыхаю, смахивая набежавшую слезу.

Макияж придется поправлять, но сейчас это не главное. Лицо горит огнем от схлынувшего напряжения. Я даже подумать не могла, что все это время гнала от себя наихудшие мысли. Боялась, что больше отца не услышу и не увижу. У меня только один родной человек — он сейчас на другом конце провода.

— Эмилия, — связь плохая, но даже за мелкой рябью я совершенно точно слышу — это он.

Мой папа.

Рыдания начинают щекотать грудную клетку. Становится неловко перед Ренатом и Искрой, поэтому отворачиваюсь к стене.

Я, конечно, переживала.

Несколько месяцев делала вид, что все в порядке, я ко всему привычная: все-таки росла с разведчиком. Знаю, что такое служба и офицерский долг. Ситуации бывают внештатные, отец обязательно что-нибудь придумает. Выкарабкается.

Но сейчас… с сердца будто тяжелая лавина сходит. Вместо снега — невысказанные чувства.

— Папа, ты слышишь? — стараюсь говорить без всхлипов. — Я так ждала, что ты позвонишь. Так переживала. Ты слышишь?

— Я тебя слышу, — говорит он отчетливо, но слишком холодно.

Впрочем — как и всегда.

Мои плечи понуро опускаются.

— Ты жив, — от волнения тереблю поясок от халата. — Я знала. Знала, что все будет хорошо…

— Что со мной будет? Ты лучше скажи это что на хрен такое я сегодня увидел? — папа грубовато рявкает в трубку. — Что ты творишь? Ты, девочка, никто, чтобы так со мной поступать. Твою любовь в двадцать лет… я еще принял, но сейчас вроде поумнеть должна была. Ты там очумела? Я ведь все для тебя устроил. Познакомил с хорошим мальчиком, юристом. Озеровы о тебе позаботились бы в любом случае. Ты что творишь?

— Я сама могу о себе позаботиться, — рявкаю в трубку, больше не сдерживая ни слез, ни слов, что рвутся изнутри. — И не надо так со мной разговаривать. Понял? Это ты мне никто!

— Чего?

— Это ты мне никто. Я всю жизнь жила в иллюзии, что у меня есть отец. Сама себе придумала. А ты им никогда не был. Тебя всегда только служба интересовала. И… мама, — добавляю. — Ты ведь меня ненавидишь? Признайся! Потому что она из-за меня умерла.

— Не неси ерунды. Не в кино! — отец тоже повышает голос. — И Аскерову передай, что я не человек из железа, терпеть все это не собираюсь. За всем этим последует моя месть. Будет умирать долго, страшно и без наркоза.

— О чем ты вообще говоришь? Ты за этим позвонил, да? Сказать мне все это! Я так переживала… — закусываю нижнюю губу от обиды и чувствую прикосновение сзади.

— Дай мне его. — тихо говорит Ренат, касаясь моего бедра рукой. — Ну же…

Я еще крепче сжимаю телефон в руке и отрицательно качаю головой.

Внутри все холодеет.

Я просто слишком добрая и верю в людей. Даже когда им уже не стоит верить.

— Эмилия, дай мне телефон!

— Ты там и сейчас с ним? — отец злится. Выругивается смачно.

Судя по голосу, он вообще в прекрасной форме. Значит, все это время у него была возможность со мной связаться, только вот желания не было…

Горячие слезы жгутся так больно, так жестоко, что сердце сначала с тоской сжимается, а потом, теряя упругость, твердеет раз и навсегда. То, что нас не убивает — делает сильнее. И жестче.

— Не звони мне больше никогда. — вместо того, чтобы выполнить просьбу Рената, по буквам таким же холодным тоном, каким отец только что обращался ко мне, произношу. — Не хочу тебя слышать. Больше никогда не хочу тебя слышать, — обрываю звонок и, передав телефон Ренату, иду к туалетному столику.

В гримерке возникает звенящая, ужасающая высказанными мной словами тишина.

Пока Аскеров сосредоточенно пытается заново набрать отцу, наши с Искрой взгляды сталкиваются. Я пытаюсь вложить в свой робкое предупреждение: жалеть меня не надо. Иначе я вовсе расклеюсь.

— Номер уже недоступен, — Ренат кладет телефон на столик передо мной и недовольно вздыхает.

— Прости. Так получилось…

Остановившись позади, он смотрит на меня в зеркало. Со скрытым сожалением, абсолютно беззлобно. Затем уверенно обнимает за талию и прижимает к себе.

Мне хочется съехать на другую планету. Подальше от Земли. Или развернуться, обнять сильную шею и выплакаться как следует, но я на это не имею никакого права. По крайней мере, точно не сейчас.

Взрослая позиция — это умение аккумулировать эмоции в себе без вреда для окружающих.

— Я хочу остаться одна, — слабо прошу, дрожащими руками пытаясь исправить последствия слез, и мягко отдаляясь.

— Эмилия… Давид, конечно, знатный говнюк, но ты сейчас на эмоциях… — Аскеров пытается посадить в мою голову хоть какое-то рациональное зерно.

Я смотрю на него. Тоже в зеркало. Темные волосы аккуратно зачесано, лицо сосредоточено и не выражает каких-либо эмоций, подбородок напряжен. Этого человека всегда выдают глаза.

И все, что ниже пояса — если уж быть совсем честной.

— Пожалуйста… Ренат…

— Я никуда не уйду, пока ты не успокоишься.

— Ренат Булатович, — Искра впервые обращается к нему как к своему. По ее тону всегда можно понять, нравится ли ей человек. Вежливый, отстраненный — значит, нет. Если участливо и мягко, как сейчас, значит, этот счастливчик пробился в узкий круг. — Давайте оставим Эмилию хотя бы ненадолго? Ведь концерт через полчаса, ей, правда, сейчас надо настроиться.

Я благодарно ей киваю и, повернувшись, тянусь к губам Рената.

— Не думай о плохом, Эмилия. — говорит он, перед тем как поцеловать в висок и уйти.

Я смотрю ему вслед и думаю только о том, как же хорошо, что он вернулся. И не испытывая ни капли сожаления по поводу нашего появления на вчерашнем концерте Стинга.

Меня мало волнуют Озеровы.

Теперь уже совершенно не волнует отец.

Чувства к Ренату гораздо важнее.

Несмотря на состояние, мне все-таки удается взять себя в руки и выйти на сцену вовремя. Сумасшедшая энергия зрителей пробирается в душу и отогревает мое замерзшее сердце. Я пою, двигаюсь музыке в такт, глотаю слезы — теперь уже счастья от того, насколько меня трогает отдача зала, и завершаю программу на высокой ноте, отработав по полной и понимая, что разговор с отцом ничего не испортил.

Все прошло хорошо.

После того как я снимаю профессиональный макияж, и переодеваюсь в уютный костюм из светлого вельвета, мы с командой едем ужинать в ресторан национальной кухни, располагающийся на верхнем этаже большого торгового центра.

В лифте нас шестеро. Я, Ренат, Искра, два моих гитариста и клавишник.

Стараясь не сталкиваться взглядом с темными, внимательными глазами, изучаю рекламу тату-салона на доске информации и поглаживаю свою единственную татуировку на запястье.

Давно хотела это сделать, но в Москве сначала не было сил, а потом постоянно не хватало времени.

Решаюсь.

— Я ненадолго отойду, — сообщаю всем, когда двери лифта с переливающейся трелью открываются.

Искра удивленно на меня смотрит.

— Хотели ведь поужинать, Эм…

— Я успею, — обещаю с улыбкой и отчего-то смущаюсь. — Ренат. Можешь пойти со мной?