Заберу твою боль

Эпилог. Ренат

Спустя десять лет

Закинув ладони в карманы брюк, киваю студенту в первом ряду.

Андрей Бероев, кажется.

Лекции, по крайней мере мои, посещает регулярно, в особой дружбе с кем-то с курса не замечен. Спортсмен. Что интересно — сидит всегда на первой парте, но ничего не конспектирует. Слушает внимательно.

— Ренат Булатович, можно я задам вопрос?

— Задавайте, — смотрю на часы. — У нас осталось время…

— Вы сказали про теорию черных лебедей. Можете рассказать подробнее?

— Впервые «Теорию черного лебедя» сформулировал американский ученый и философ Нассим Николас Талеб. Он изучал влияние труднопрогнозируемых событий на экономику и жизнь. К примеру, пандемия COVID-19, трагическое одиннадцатое сентября в США, распад СССР и даже… появление искусственного интеллекта, в какой-то мере. Во всяком случае, никто не мог спланировать, что им так активно будут пользоваться мошенники.

— А войны? Тоже «черные лебеди»? — спрашивают откуда-то «с Камчатки».

— Как правило, начало любой войны — это всегда обострение старого конфликта. Эффекта неожиданности в этом нет. Это другие птицы. А черный лебедь… что-то масштабное, но все-таки неожиданное. То, что изменит ход истории…

— Но если это невозможно предугадать, то как же подготовиться? — интересуется все тот же Бероев.

— Только путем создания устойчивой экономической модели. У правильной выстроенной системы должна быть гибкость и запас прочности. Тогда она выстоит перед непредвиденными обстоятельствами, а возможно, даже станет сильнее. В нашем курсе не предусмотрено отдельной темы под Талеба, но вы можете всегда почитать его. Вам, как будущим политологам, будет полезно.

— Спасибо. Я обязательно…

Студенты с шумом поднимаются и суетливо складывают свои вещи.

Я задвигаю преподавательское кресло под стол.

— До свидания, Ренат Булатович. — Будущий цвет нации утекает из аудитории, как вода в сливное отверстие.

— Всего доброго, второй курс.

Подхватив пиджак, выхожу из пустой аудитории и по заполненному студентами коридору направляюсь к себе.

В деканат.

— Ренат Булатович, — тут же налетает Евгения Константиновна, мой секретарь. — Звонил ректор. Спрашивал, нет ли у нас места для третьекурсника?

— Сразу на третий курс? — открываю окно, чтобы проветрить. — В целом, с таким успехом можно и диплом подписать.

— Это сын Анатолия Лобанова…

— Лобанова? — озадаченно переспрашиваю и смотрю на весеннюю Москву.

Это наш разведчик, не так давно рассекреченный за океаном. Международный скандал только набирает обороты. Конечно, наших людей сдал кто-то из своих. Предатели… они всегда будут. С этим ничего не сделаешь. Просто надо быть готовым.

В этом случае система тоже должна быть устойчивой. Связями, как минимум.

— Для своего место найдем, Жень. А если надо, кого-нибудь отчислим…

— Скажете тоже, — она смеется. — Любите вы пошутить, Ренат Булатович.

— Идите, Женя, — хмуро выпроваживаю.

Я, вообще-то, серьезно. Как и мой наставник и предшественник Георгий Валентинович, считаю кощунством тянуть студентов, которые оказались здесь случайно.

День обещает быть длинным, но из университета выхожу как обычно — в четырнадцать тридцать — и еду по привычному маршруту. Паркуюсь возле набережной, застегиваю пуговицы на пиджаке и, оглянувшись по сторонам, перехожу проезжую часть.

Очутившись на ухоженной территории с клумбами и скамейками, останавливаюсь у высокого крыльца, крышу которого венчает государственный флаг.

Ровно в четырнадцать сорок пять дверь, будто пробка, отлетает в сторону и из гимназии вываливается шмыгающая носами и хихикающая толпа разноцветных портфелей.

От нее же отделяется серо-розовый и, подпрыгивая, направляется ко мне.

Моя девочка…

Худенькая, высокая для своего возраста, с темными косичками, заплетенными с двух сторон от лица, и невероятными лазурно-голубыми глазами в обрамлении черных ресниц.

— Привет, пап! — зло сверкает взглядом в сторону школы.

— Привет, — снимаю со спины портфель, по весу больше напоминающий внушительную гирю, и забираю такой же розовый с серым мешок со сменкой. — Как твой день?

— Нормально все, — буркает под нос и очень знакомо надувает губы.

Делает это в точности, как ее мать.

Я узнал этот жест еще в родильном доме. Как и глаза.

— Ну поехали, раз нормально… — усмехаюсь.

Взяв меня за руку, Дарина запрыгивает на выбеленный к Первомаю поребрик и, стойко держа равновесие, отсчитывает металлические столбики. Я замедляю шаг, чтобы лакированные черные туфли с позолоченными бантами за мной поспевали, и смотрю на ровную водную гладь, с которой заигрывают весенние солнечные лучи.

Воздух тоже пахнет обновлением.

На сторону набережной возвращаемся через светофор. Там недолго разглядываем уток и кормим их булкой из школьной столовой, крошки от которой совершенно случайно рассыпаны по всему портфелю.

Настроение у дочери сразу поднимается.

Правда, устроившись на заднем сидении, она с интересом поглядывает на меня через зеркало. Словно ожидает участия.

— Так что все-таки случилось? — спрашиваю, когда от моего лица остаются угли.

— Мне поставили четыре! — нервничает.

— Это ведь хорошо?

— Из-за тебя! — возмущается.

— Из-за меня? — прячу улыбку, отворачиваясь к окну.

— Я рассказывала сообщение про Крещение Руси. Помнишь, ты в воскресенье помогал мне его сделать? Когда мы были на даче?

— Как не помнить? И чего же мы там наворотили? — виновато потираю висок.

После длительного лечения у невролога боль отпустила. Только после долгого перелета или от недосыпа еще мучает своими отголосками. Но это не страшно.

— Ты мне сказал, что после Крещения еще сто лет на Руси было две веры, а учительница с этим несогласная. В учебнике не так написано!

— Значит, будем сверяться с вашим учебником. Надо посмотреть, какого он года… — ворчу недовольно.

— Лучше в следующий раз сама отзанимаюсь, пап. Без тебя. Ты в истории России ничего не понимаешь…

— Я не понимаю? — стараюсь не возмутиться.

— Ты мне больше не помогай. Я уже взрослая. Мне в следующем году десять лет!

Скептически смотрю, как она вытягивает косички, задирает острый подбородок и как-то сегодня особенно независимо смотрит в окно.

С какой-то ностальгией вспоминаю маленький кричащий комок в одеяле, первые топающие шаги в нашей новой просторной квартире на этой же набережной и задатки высокого интеллекта, которые я увидел в этом лице еще до года.

Не потому, что это моя дочь.

Нет.

Стараюсь быть объективным.

В концертном зале «Москва» сегодня не протолкнуться. Пока оркестр разыгрывается, мы проходим по широкому коридору между рядами.

— Дедушка! — Дарина кричит так, что оркестр тут же замолкает.

— Привет-привет, красавица моя!

Давид прижимает к плечу темную голову и не очень довольно кивает мне. Обнимает ее немного дольше положенного. Иногда мне кажется, что все не отданное в свое время Эмилии, он пытается экстерном довложить в ее дочь.

У них до сих пор довольно странные отношения.

Говорить с друг другом они оба не научились, но проявляют заботу без слов. Поступками. Иногда ссорятся, на что оба жалуются мне, но я стараюсь всегда занимать ее сторону. Другого варианта для себя не вижу.

— Здорова, — тянет руку.

— Добрый. Ты что, сегодня за главного? — иронично смотрю на целый выводок справа от него.

— Лучше не спрашивай, — он, недовольно буркнув, опускает сидение слева от себя.

Для Дарины.

Я сажусь рядом.

— Как дела, Даринка? Отец вас с мамой не обижает?

Тихо посмеиваюсь, разглядывая занавес.

— Обижает. — интонации дочери становятся хитрыми.

Тоже есть в кого.

— Телефон запрещает, дедушка.

— Ну-ну, — игнорирует этот заход Литвинов. — Вас обидишь… Молодежь…

Звучит третий звонок.

Под несмолкающие аплодисменты свет гаснет, занавес разъезжается, а на сцене в окружении сотни людей оказывается моя жена.

Ее образ подсвечивают яркие софиты.

Я осматриваю вечернее красное платье с низкими бретелями на плечах и красивой линией декольте, блестящее полотно из длинных, тяжелых волос и прекрасное женственное лицо. Даже грим его не портит.

Вижу, как ищет нас глазами

Как волнуется.

Даже через столько лет, как в первый раз.

Бурная карьера известной певицы со временем ей наскучила, Эмилия начала искать себя в чем-то новом. Так появился целый концерт с достойным аккомпанементом в виде классического симфонического оркестра.

В репертуаре и известные романы, и хиты Эмилии, претерпевшие небольшие изменения в аранжировке.

— Следующая песня посвящена всем мужчинам, которые посвятили себя службе, и их отважным женам, помогающим выполнять им свой долг, — звучит бархатистый, мягкий голос.

Я слышал эту мелодию сотню раз, но каждый новый слова берут за душу. Тем более точно зная, кому именно они посвящены.

Ты выходишь в рассвет, не оставив следа,

Поцелуй на виске да тепло на ладони.

Я не знаю, куда тебя тянет звезда,

Но молитвы мои в тишине ранней стонут.

Мой отец — твой напарник по редким словам,

По дорогам, где имя стирают до точки.

Вашей честью живу, вашей силой дышу,

Пряча все свои страхи в неровные строчки.

Вы вдвоем — как два берега в темной воде,

Две незримые линии в карте границы.

Две скалы. Два офицера.

Два крыла, не дающих разбиться…

Дарина, окончательно простив мне сниженный балл за доклад, тянется к моему уху:

— Здесь сейчас все, что ты любишь, пап!

— Думаешь все?

— Ну сам посуди… Я, мамочка, оркестр, который ты все время слушаешь в кабинете, и… дедушка. Я ведь права?

— Конечно. «Дедушка» в особенности, — недовольно посматриваю на Давида.

На его лице привычная непроницаемая маска, с которой Литвинов обычно смотрит на дочь. Клянусь, когда-нибудь я засниму момент, как он с гордостью рассказывает о ней нашим бывшим сослуживцам при встрече или наблюдает со стороны.

Просто, чтобы Эмилия поверила в его любовь, как когда-то поверила в мою…

Когда-нибудь обязательно.

Все завершается последними аккордами под бурные овации присутствующих. Корзину с розами доставляют вовремя. Успеваю вручить на сцене. Они, конечно, розовые. Это между нами неизменно.

Литвиновы быстро прощаются и уезжают, а мы с дочерью дожидаемся, пока зал окончательно опустеет. Она бегает среди рядов, а я наблюдаю за тем, как люди на сцене убирают инструменты в чехлы.

— Мама, можно я сыграю? — звонко кричит Дарина, увидев, что со стороны фойе спускается Эмилия.

Мой «черный лебедь», против которой выстроенная годами система оказалась бессильной.

Жена выправляет длинный подол концертного платья и окидывает взглядом белоснежный рояль.

— Можно, — заговорщицки подмигивает дочери и садится рядом со мной. — А к вам можно, профессор?

Я, склонив голову, смеюсь.

— К нам тоже можно. — Подхватив ее локоть, пересаживаю к себе на колени.

Жена поправляет узел на моем галстуке и воротник рубашки. Выглядит уставшей, но при этом счастливой.

— Почему в мое время таких симпатичных деканов и преподавателей не было? — шутливо ворчит.

— Уверен, что были. Просто ты бы не обращала на них внимание.

— Всегда любила кого постарше, — она закатывает глаза, звонко целует мою щеку и расслабленно смотрит на нашу дочь.

Искра помогает Дарине настроить высоту стула.

— Она рассказала тебе про четверку? — Эмилия спрашивает задумчиво.

— Уже нажаловалась?

— По телефону рассказала. Я все понимаю. Ей хочется быть во всем лучшей. Такой возраст.

— Она мне сказала, что я ничего не понимаю в истории России…

— Боже… Как твое эго, полковник? Оно выдержало?

— Со скрипом… — морщусь и недовольно отпускаю.

Эмилия тихо посмеивается, и мы оба слушаем, как наша дочь аккуратно и выверенно играет Шопена. Иногда сбивается, без разминки гаммами пальцы не слушаются. Тогда Дарина по-детски морщится, но продолжает пытаться выдать максимум из того, что знает.

Мы стараемся развивать ее разносторонне. Учеба в одной из лучших гимназий, музыкальная школа, художественные курсы, постепенно сюда войдут танцы и языки. Про детство тоже не забываем.

Эмилия часто выдергивает нас в отпуск.

Втроем мы посетили много стран, но, пожалуй, лучшая — все та же Танзания, где Дарина пищала от восторга на сафари.

Возможно, у нас бы появились еще дети, но то, как сложно Эмилии далась дочь, до сих пор стоит в моем сознании туманом. Гематолог во время беременности стал членом семьи, и вряд ли кто-то заставит меня вновь пережить этот опыт.

Потому что нет ничего важнее здоровья.

Ее здоровья. Нашей дочери.

И моего, чтобы быть рядом с ними.

Уже смеркается, когда вывожу своих девчонок в вечернюю Москву и веду к припаркованной на дороге машине.

— Предлагаю отпраздновать твой концерт в ресторане? — открываю заднюю дверь для Дарины. — Лобстеры, шампанское и… молочный коктейль, — подхватываю дочь на руки.

Эмилия устало улыбается:

— Я за хот-дог!

— Я тоже за хот-дог, — соглашается, что помладше. — Нас большинство, папочка!

— Кто бы с вами, девушки, спорил! — помогаю жене забраться в салон и снова подмечаю, как сильно они похожи.

Наверное, кто-то свыше засчитал мне какие-никакие жизненные заслуги, раз это все мое…

Пока огибаю капот и снимаю пиджак, телефон в кармане вибрирует.

«Кого-то посоветуете, Ренат Булатович?»

Смахнув сообщение влево, подмигиваю в лобовое стекло и быстро печатаю:

«Андрей Бероев. Второй курс. Возьмем в разработку его…»

Конец