Заберу твою боль

Глава 48. Ренат

Какие-то разумные мысли появились сразу после возвращения…

Помню, как смотрел на сыночка Озерова и думал: «Серьезно, Литвинов? Этому чмырю ты ее отдал? Нашу девочку? Чтобы она фамильное столовое серебро ему протирала и терпела, пока он своим тонким хуем где-нибудь в Москве-Сити секретарш трахает?»

Потом закралась мысль, что неспроста Давид устроил Эмилию в настолько публичную, консервативную семью. Озеровы давно буквально прописались в Кремле. Круче защиту для Эмилии даже наше Управление не предоставило бы.

Это был ход стратега.

В духе полковника Литвинова.

Следующее звено в цепочке моих осознаний — психолог из клиники. Стало известно, Давид с ней связывался, чтобы справиться о здоровье дочери.

Я всегда знал, как сильно он ее любит. Да, возможно, эта самая любовь не укладывается в стандартное понимание отцовских чувств, но и Литвинов не обычный папаша с конвейерного завода. Он всегда верой и правдой служил нашей стране. И попутно воспитывал дочь… как умел.

Неплохо, кстати, воспитал.

Я подал знак — достаточно шумно сходил с Эмилией на концерт Стинга. Не дай ей Бог когда-нибудь узнать об истинной причине моего интереса к творчеству этого англичанина. Тем более что именно тогда мне понравилось исполнять ее мечты.

В качестве извинений я планирую делать это и дальше.

А потом картинка рассыпалась. Когда Литвинов перезвонил и вел себя неадекватно. Возмущался нашему воссоединению, обидел мою девочку, говнюк.

Что-то не срасталось, не шло. Линия моего расследования оборвалась.

Я снова погряз в розовом болоте по имени Эмилия Литвинова. Погряз с головой и тотальным нежеланием что-то менять.

И эта информация от Ярославского про предательство друга добила окончательно. В первую очередь, своей доказательной базой и бескомпромиссностью. Во вторую — абсурдностью.

У сотрудников Управления есть свои методы поиска любого нужного человека. Если он жив и находится на планете Земля — девяносто девять из ста, что найдем, но, прежде чем выполнить боевое задание, я решил еще раз все проверить. Не вязалось никак, что Литвинов готов был предать Родину и оставить здесь дочь навсегда.

Все что угодно, но только не это.

Собрал всю имеющуюся информацию и почти сутки над ней корпел. Сотни раз переслушивал запись разговора Эмилии с Давидом после концерта в Астане. Спустя долгие часы фразы, которые он использовал в разговоре, стали казаться странными. Даже несуразными.

Он говорил: «Что ты творишь? Ты, девочка, никто, чтобы так со мной поступать. Твою любовь в двадцать лет… я еще принял, но сейчас вроде поумнеть должна была…»

Я начал задавать себе вопросы. Почему Эмилия «никто»? И почему Литвинов спутал возраст? Ведь ей было девятнадцать.

И опять же: «Не неси ерунды. Не в кино! И Аскерову передай, что я не человек из железа, терпеть все это не собираюсь. За всем этим последует моя месть. Будет умирать долго, страшно и без наркоза.»

Какой на хрен «человек из железа»? Месть… Без наркоза?

И при чем здесь кино?

Это, блядь, все какой-то бред.

Но зацепка была…

Оказалось, Давид действительно бравировал названиями кинофильмов. «Девочка никто» и «Любовь в двадцать лет», «Человек из железа» и «Без наркоза», а также другие шедевры оказались работами польского режиссера Анджея Вайда.

Возможно, мастер он действительно отличный, я так и не ознакомился. Да и что-то подсказывало, что сослуживец затеял все это не ради того, чтобы развивать во мне насмотренность киномана.

А вот место рождения этого режиссера отбросило меня на шесть лет назад. В квартиру Литвиновых, где красивая, полураздетая девушка в купальнике заливисто смеялась, а я пытался не смотреть. Вообще никуда. Ни на ее длинные, загорелые ноги, ни в глаза. Чтобы не утонуть.

Но это все равно со мной случилось…

— Это Петр… Ой… ахах… Сувалки. Забавное у него место рождения… — говорила тогда Эмилия.

Тем же утром я решился на важный в своей карьере шаг. Окончательный не по своей сути, а по моей совести. Вместо того, чтобы выполнить приказ, на свой страх и риск со всей имеющейся информацией, я обратился к генералу-полковнику Управления внешней разведки.

Он выслушал.

Обещал подумать.

И подумал так, что сегодня мы все здесь оказались…

— С воскрешением, — говорю, когда Литвинов опускается на бетонную ступень.

— Спасибо.

— Как тебе Москва?

— Пока понял только то, что дочь на каждом третьем плакате.

— Это да… — усмехаюсь и смотрю на потрепанный букет. — Привыкай.

Дальше молча смотрим, как по периметру работают наши оперативники. Чувствуется, что между мной и Давидом вырастает еще одна пропасть. На сей раз мировоззренческая.

Последние месяцы я думаю только о том, что даже благодарен Ярославскому. Мне действительно повезло. Я уехал из Москвы, но сделал это почти героически.

А вот Давид… Самый страшный вопрос: смог бы я так? Если бы путь предателя был предложен мне? Ради Эмилии и ее свободы? Ради чистоты, которая бы в ней осталась?

Признаюсь честно — спасителем-героем быть как-то попроще.

— Как она вообще? — Литвинов скашивает взгляд и спрашивает недовольно.

— Нормально все с ней. Под присмотром.

— Хорошо, что так. Спасибо… — еще недовольнее благодарит.

И хочется сказать, что нам с ним детей не крестить, но, скорее всего, это не так…

— Обращайся.

Давид качает головой и ладонью проезжается по мрачному лицу.

— Обидишь или начнешь баб трахать… Застрелю.

— Не начну. Тебе это дело оставлю. — выставляю руку.

— Я и так затраханный, — он крепко жмет и поднимается, потому что к нам направляется сразу несколько сотрудников Следственного Комитета.

— Давид Андреевич, — говорит один из них почти подобострастно. — Вернее, полковник Литвинов. Простите. Вынужден вас задержать.

— Да это понятно, — Литвинов поднимается, принимает армейскую выправку и застегивает пуговицы на пальто. — Что без задержания никуда…

А затем на вытянутых руках застегиваются наручники.

Печально…

По дороге в город мысленно прокручиваю кадры случившегося и ощущаю во рту горечь. Это знак. Знак для меня, что в строгой, иногда лишенной смысла системе можно разочароваться до такой степени, что просто-напросто ее уничтожить, как это получилось у Олега Валентиновича.

Теперь в Управление придут другие люди.

— Выходи, — хриплю в трубку, доехав до нужного мне двора.

Включаю «Грезы любви» Листа. Ищу ноктюрн номер три.

Прихватив цветы и сверток, под аккомпанемент фортепиано выбираюсь наружу. Вдыхаю московский, теплый воздух. Кидаю все на капот и, опершись на него поясницей, складываю вытянутые руки в замок.

Смотрю на дверь подъезда.

В душе просыпается что-то мальчишеское.

То, что погасил в себе давно.

Отец с раннего детства говорил: «Ренат, в любой ситуации надо быть мужчиной». Соответственно повзрослел я рано.

У нас ведь как. Если готов головой отвечать за свои слова и поступки — считай, уже мужчина. Многие и к шестидесяти пацанами желторотыми остаются.

Всего этого не хотел и не планировал. Даже не представлял, что такое возможно.

Когда в мире снова есть кто-то, кого считаешь своей. И за слова и поступки которой тоже готов отвечать. Как за свои же.

Это странное чувство. Не скажу, что оно всегда доставляет удовольствие. Иногда это страшный дискомфорт — переживать за любимого человека. И с годами этот страх будет множиться, потому что Эмилия не остановится и у нас будет ребенок.

Но ключевое во всем этом — она.

Я никогда не думал о детях, но если ей надо — достану их хоть с Луны.

Я никогда не думал о семье, но, если надо — готов быть ее частью.

Я никогда не думал о свадьбе, но, если надо — проживу и этот опыт вновь. Чего бы это ни стоило…

Дверь отворяется.

Ко мне навстречу бежит Эмилия. Красивая, обеспокоенная, взволнованная. Ветер заигрывает с ее волосами.

Сразу бросается на шею.

— Где папа? Как все прошло?

— Относительно нормально. Отец твой пока задержан…

Эмилия падает мне на грудь и всхлипывает долго и протяжно. Почти так же, как делала это с утра, когда мне пришлось рассказать ей обо всем, чтобы она не натворила глупостей, услышав новости.

— Его ведь выпустят, Ренат?

— Конечно, — я целую прохладный, высокий лоб и устало на нее смотрю.

Красивее женщины не найти.

И вреднее тоже…

— У тебя кровь, — она с укором говорит и разглядывает глубокую царапину на моей щеке.

Я под «Грезы любви» улыбаюсь.

— Это кетчуп… От хот-дога. Тебе тоже взял, — просовываю руку за спину и задабриваю свою амазонку едой.

— Ты меня совсем за дурочку держишь, Аскеров! — ворчит она, но сразу же замечает цветы.

На прекрасном, сияющем лице поселяется блуждающая улыбка, а тонкие руки обвивают мою шею.

— Это что — все мне?

— Все тебе, — отвечаю ей хрипло. — Весь мир — тебе!

И крепко-крепко целую…