Заберу твою боль

Глава 16. Эмилия

Возможно, в мире есть люди, которые расстаются с любимыми и остаются друзьями. Во всяком случае, я таких не знаю. Если в первый раз, я одновременно сильно ненавидела Рената за то, что он меня оставил, и страдала по нему, скучая, то сейчас — снова испытываю ненависть. И отвращение.

Правда, с Глебом Озеровым расстаться оказывается не так просто.

Сначала он мне постоянно звонит, просит встречи, видимо, решив, что мой скорый отъезд от его родителей больше завязан на эмоциях и перестройке гормонов после беременности.

Потом, так и не добившись желаемого, решает дать мне время, о чем сообщает по телефону.

— Я не понимаю, чего ты так завелась, солнце? — говорит в трубку строгим, адвокатским голосом. — Никаких претензий по поводу твоей первой беременности и того, что скрывала — у меня нет.

— Спасибо тебе, я сейчас расчувствуюсь, — усмехаюсь.

Осень в Москве медленно сменяется зимой.

Правда, снега нет. Только холодно, как в морозилке.

— Ты знаешь, Глеб… Я действительно на тебя не обижаюсь. Просто потому, что ты все равно так меня и не поймешь. Вроде неглупый…

— Давай без оскорблений, Эмилия!

— Давай, — легко соглашаюсь.

— Мы тебе плохого ничего не сделали. Результаты анализов мне пришли, все в порядке. Мама готова перед тобой извиниться.

— Не нужно передо мной извиняться, — я забираю побольше воздуха в легкие, потому что сильно злюсь.

Как прекрасно было в юности. Когда тебе девятнадцать и ты можешь открыто выражать эмоции!.. Сейчас же думаешь сразу обо всем. Мою карьеру могут прервать. Просто по звонку. Плюс — Дмитрий Александрович — приятель отца. «Хотя с Аскеровым тебя ничего не останавливало…» — ворчит внутренний голос.

Ренат он… какой-то особенный.

Я не знаю, как называется близость, которая образовалась между нами. Она сильнее, чем родственная. Я так чувствую.

Он забрал меня в тот вечер без вопросов, иронии или чего-то такого, что превратило бы мои переживания из-за разочарования в Глебе и его родителях в пыль и несерьезность.

Мы ведь полтора года были вместе. Я искренне планировала провести с этим человеком всю жизнь, всей душой прониклась к нему. Конечно, мне сложно.

Но… не так, как шесть лет назад.

Значит, я переживу.

— Так, давай поговорим серьезно, солнце!.. — Глеб вдруг меняет тактику. — Расстаться сейчас мы не можем. У меня сложный процесс, только что прошло повышение. Ты ведь знаешь, как в корпорации ценятся сотрудники, выстраивающие длительные отношения и незадействованные в скандалах. От тебя журналисты тоже не отстанут. Ты ведь собиралась в тур. Ничего не поменялось?

— Нет, как раз готовлюсь, — посматриваю на целый баул одежды, который везу к Амине Алиевне.

— Давай ты поедешь, спокойно еще раз все обдумаешь, остынешь… А, когда ты вернешься, мы встретимся и поговорим…

— Хорошо, — отвечаю, чтобы поскорее закончить этот разговор, но то, что слышу, снова раздражает неимоверно.

— … поговорим как взрослые, адекватные люди!..

— Адекватные? — зло усмехаюсь.

— Да.

— Знаешь… Глеб… — меня сносит волной ярости.

— Что?

— Ты такой… идинаховый!..

— Эмилия, прекрати! — тоже показывает эмоции. Пожалуй, впервые за все полтора года повышает на меня голос.

— И лучше проверься на паразитов, — говорю вместо прощания, громко дыша. — У меня они во втором классе были!.. — швыряю телефон. — Я сказала что-то смешное? — спрашиваю у Юрия.

Мой водитель отводит глаза.

— Нет, Эмилия Давидовна. Простите.

— Ох. Это ты меня прости, — тут же жалею о грубости. — Меня довели.

— Я понял, — он, кажется, улыбается. — Ничего страшного.

Машина заезжает в большой московский двор-колодец и останавливается у центрального подъезда одного из домов.

Я прошу Юру помочь.

На самом деле я давно сама знаю, что и с чем надо носить, но все равно раз в месяц собираю сумки со своими покупками и приезжаю к Амине Алиевне за советами.

Просто, мне у нее нравится.

Раньше мы встречались в ЦУМе. Теперь, когда она решила отойти от дел, у нее дома.

— Дорогая моя, — тону в теплых объятиях. — Как ты себя чувствуешь? Восстанавливаешься?

— Конечно. Со мной все в порядке. Я вам фрукты привезла.

Перед тем как приступить к примерке, мы всегда пьем чай на уютной кухне. Здесь все, как и в ЦУМе, по высшему классу: изысканный, тончайший фарфор, много дерева в уютном интерьере и пахнет ванилью с табаком.

Амина Алиевна и дома выглядит великолепно. Легкий брючный костюм шоколадного цвета, неизменная укладка и неброский макияж. Дисциплине этой уникальной женщины можно только позавидовать.

— Как твой Глебушек?.. — интересуется.

— Я приняла решение расстаться, — улыбаюсь и смотрю, как она разливает чай в чашки.

— Из-за того, что вы потеряли ребенка?

— Да… Вернее, нет, — качаю головой. — Ребенок здесь ни при чём. Просто поняла, что мы, наверное, разные. И с ним, и вообще… с Озеровыми.

— У них достойная семья, — возражает Амина Алиевна.

— Знаю… Папа тоже так говорил. Может, я их недостойна? — хихикнув, отпиваю чай.

— Глупости, Эмилия. Ты достойна самого лучшего! Не будет Глеба, появится другой.

— Я подумала, что пока не хочу отношений… — твердо заявляю. — Буду больше работать, у меня впереди запись нового альбома, совсем скоро выйдет фильм от крутого режиссера Варшавского, где я исполняла саундтрек. Отношения все только усложняют.

— Что-то рано ты в мужчинах разочаровалась, моя дорогая, — Амина Алиевна недовольно поправляет блюдце, чтобы чашка на нем стояла ровно.

— Но ведь вы тоже живете одна!.. Извините… всю жизнь, — заканчиваю тише.

— Ты меня с собой не сравнивай, девочка моя. Я была воспитана в восточной семье, — она надевает очки в толстой роговой оправе, и я улыбаюсь. Всегда строгая, безупречная директор ЦУМа становится в них милой. — Засиделась в девках, замуж никто не взял.

— И вы никогда не любили?..

— Не любила, — ворчит. — Любила, конечно. Просто тех, кто не любил меня!..

— Как грустно… — вздыхаю.

— Поэтому оставляй эти свои мысли об одиночестве. Будешь потом старая, как я, одинокая и… жалкая!..

— Вы серьезно? — возмущенно вытягиваюсь. — Никакая вы не старая и не жалкая. И не одинокая!..

— Так уж и не одинокая? — она вытягивает тонкие губы.

— Вообще-то, у вас есть я, — улыбаюсь.

— Это правда, — она тоже веселеет.

— И девочки из магазина вас очень любят. И скучают. Они мне сами говорили…

— Ну все-все…

— И Аскеров. Он сам говорил, что вы друзья. Еще когда нас с вами познакомил. Помните тот день?..

— Помню, конечно. Такая ты была… Молоденькая, легкомысленная, влюбленная дурочка. Смотрела на него, как на божество!..

Я неловко смеюсь.

Смущаюсь.

— Было такое… Больше шести лет прошло.

— И он с тобой изменился, — вспоминает она. — Сразу заметила в нем что-то… давно забытое. Еще махачкалинское, из нашего детства.

Я вдруг грущу, вспоминая историю Рената.

— Как вы с ним? Общаетесь? Я видела его в больнице, говорила с ним. Правда, не сдержалась — нагрубила, — сообщает она, внимательно меня разглядывая, будто боится что-то пропустить.

— Ренат мне очень помог, и я ему благодарна. Сейчас тоже помогает, но в основном со мной постоянно находятся его люди. Это связано с папой…

Про письмо, найденное в ящике, умалчиваю. Больше шантажист не объявлялся, а я до сих пор каждый раз вздрагиваю, когда чувствую на себя чужие взгляды или прохожу мимо почтового ящика.

— Это хорошо, что Ренат тебе помогает. Это правильно, — Амина Алиевна подбадривает. — А ты? Разлюбила его?..

Хмурюсь и за улыбкой прячу неловкость.

— Конечно. Столько времени прошло. Я давно его разлюбила… — отвечаю, не задумываясь и не увиливая.

— Порой, если чувства крепкие, вопрос времени не играет роли.

— Для меня играет, — возражает. — Я столько пережила, когда мы расставались. Столько вытерпела!..

— Я все помню, дорогая.

— Ну вот, тем более вы все помните, — тянусь и мягко сжимаю ее морщинистую руку. — Полнейшей глупостью бы было продолжать его любить! Пойдемте уже, хочу услышать ваш совет по поводу нового платья. С воланами, — меняю голос и поигрываю бровями.

Уже знаю реакцию.

— Ты, Эмилия, и воланы?.. Безвкусица. Даже смотреть на это не хочу, — отрезает она, но вслед за мной поднимается и царственной походкой идет в гостиную.

На вокзале сегодня шумно и очень красиво.

— Как назло, только мы уезжаем — сразу снег.

— Хватит ворчать, милая, — смеюсь, поправляя шубку. — Сейчас мы найдем наш поезд. Устроимся и до самого Ростова будем поедать бакины пирожки.

— У меня нет знакомой портнихи в Ростове. Твои наряды некому будет расшить, — предупреждает.

— Ну вот...

Я хихикаю, вдыхаю чистый, морозный воздух и предвкушаю что-то новое. Так со мной всегда бывает перед поездками.

Это легкое настроение держится до самого перрона, а потом резко ухает вниз.

Все потому что в двадцати метрах от нас замечаю высокую фигуру, которую узнаю даже в кромешной темноте. Зависаю, рассматривая Аскерова в привычном черном костюме и деловом пальто. Рядом ним на перроне стоит спортивная сумка.

Он, кажется, меня не замечает. Раздает кому-то указания по телефону.

— Что он здесь делает? — шепотом спрашиваю у Искры, которая справа от меня копошится в своей сумке.

— Нашла, — она демонстрирует файл с документами, а потом поворачивается и с выражением явного недовольства уставляется на полковника. — А я откуда знаю?.. Он мне говорил, что с нами поедет один из тех головорезов, что за тобой день и ночь таскаются.

— Отлично, — недовольно бурчу и подхватываю свой чемодан.

Подойдя к нужному вагону, здороваюсь с музыкальной командой и строго киваю Ренату. Он тут же забирает мои вещи.

— Ты решил прокатиться по стране? — спрашиваю сухо и замечаю как снег падает на его темные волосы.

— Давно нигде не был, — он невозмутимо, встает прямо передо мной и ждет, пока проводник даст добро.

Я засматриваюсь на смуглую шею, покрывшуюся мурашками от холода, и широкую спину, на которой тают хрупкие снежинки.

— Ты ведь с нами ненадолго? — еще раз интересуюсь, когда иду за Ренатом по вагону. — Мы целый месяц будем ездить. У нас плотный график, город за городом. Переезды часто ночные, будет тяжело.

— Ты меня недооцениваешь. Я очень выносливый, — говорит он все также — на серьезном. — Но услышал: постараюсь не ныть, Эмилия.

С раздражением закатываю глаза.

— Правда… до конца не обещаю, — говорит он, перед тем как уйти.

Вот теперь я слышу нотки мужской иронии.

Выглянув наружу, смотрю ему вслед и чертыхаюсь, когда Ренат заходит в соседнее купе.

— Я ведь серьезно!..

Кладу перчатки на застеленный скатертью столик в СВ. Следом заходит Искра. Мы всегда берем одно купе на двоих.

Вся команда едет в соседнем вагоне.

— Ура! — говорит она и падает на свое место. — Наконец-то!..

— Наконец-то, — шепчу, чувствуя внутри какое-то поистине детское, чарующее волнение.

Путешествовать по стране с лучшей подругой, еще и заниматься любимым делом?..

Что может быть чудеснее?..

Пока мы размещаем наши вещи на полках для багажа и переодеваемся в удобную одежду, обо всем забываю. Второй проводник еще раз проверяет документы и желает нам приятного пути.

— Я в туалет, — предупреждаю Искру, сунув ноги в мягкие тапки, и выхожу из купе.

Судя по тому, что в вагоне полная тишина, здесь практически нет пассажиров, а вот наш сосед смотрит в окно из коридора, разместив локти на поручне.

Заметив меня, Ренат поворачивает голову и оценивающим взглядом проходится по моим облегающим высоким лосинам и короткой, когда-то подаренной поклонницами легкомысленной футболке с неоновой надписью на груди «Свожу с ума».

Широкие брови удивленно приподнимаются.

— Я пройду? — спрашиваю, останавливаясь.

Ренат отворачивается от окна и принимает стойку смирно, а когда я прохожу мимо и мои ягодицы задевают твердые бедра, кладет обе ладони на мою талию. Легонько ее сжимает. Подталкивает меня дальше, якобы помогая.

— Я бы справилась, Ренат, — недовольно замечаю, следуя дальше. — Больше так не делай!..

— По ситуации!..

Автоматические двери передо мной открываются, и я оказываюсь в светлом тамбуре. Единственный туалет занят. Повернувшись к окну, игнорирую короткие взгляды из вагона и прячу хмурое лицо за вертикальной перекладиной.

Что он себе позволяет?..

— «По ситуации», — передразниваю и деловито складываю руки в замок на груди.

Поезд трогается. Медленно, еле-еле набирает ход под мимо пролетающим, первым московским снегом этой зимой.

Я смотрю на провожающих. Кто-то из них прощается взмахом руки, кто-то — уходит сразу, не глядя и не оборачиваясь нам вслед.

Только одна девушка в легком плаще не по погоде, совсем молоденькая и заплаканная, бежит по перрону. Что-то кричит.

Зрелище душераздирающее, но очень терапевтическое и исцеляющее.

Я смотрю на нее и молюсь всем Богам. За нее же.

— Все пройдет, моя милая. Ты только держись!.. — шепчу, легко вздыхая и прислоняюсь к холодному стеклу лбом. Перрон заканчивается. Девушка закрывает лицо руками. — Все пройдет!.. Поезда всегда возвращаются!..