Заберу твою боль

Глава 13. Ренат

Проходит еще не меньше часа, прежде чем Эмилию привозят в палату.

Она спит.

Чтобы занять чем-то руки, наливаю стакан воды и сажусь на соседнюю кровать. Молча изучаю хрупкое тело под голубой простыней: округлые бедра с тонкой талией и впалым животом, мерно вздымающуюся высокую грудь, острые ключицы с впадинами…

На бледном лице почти не видно губ.

Они побелели.

Девочка, которая еще неделю назад блистала в Санкт-Петербурге, будто стерлась и вместо нее на койке лишь отдаленно напоминающая ее тень.

Опустив глаза, разглядываю прозрачное стекло. Я ведь видел эти метаморфозы тысячи раз. Как люди ломаются. Как они сходят с ума. Как теряют себя.

Я сам их ломал. Да, всегда во имя благих целей. Государственная безопасность — дело серьезное, оно не терпит жалости, промедления или лишних эмоций. Во мне и самом этого всего нет…

Или уже есть?..

— Ренат? — доносится тихое.

— М? — поднимаю взгляд.

— Ты здесь?

— Здесь…

Прищуриваюсь, наблюдая, как она, безучастно на меня смотрит и отворачивается к стене.

— Как… — замолкаю, вспомнив, что обещал не спрашивать о самочувствии.

— Тянет немного, — она шепчет и морщится.

Прикрывает глаза — единственное, что в ней осталось прежним. Голубая лазурь, яркая, живая…

— Но это пока обезболивающий укол действует. Завтра будет больно… — вздыхает.

— Не будет.

— Знаю, что будет…

— Я заберу твою боль…

И попрошу медсестру, чтобы поставила еще один укол, если надо.

Эмилия вздыхает, будто бы всем телом пропускает через себя больничный воздух и снова зовет.

— Ренат?..

— Да.

— Время… лечит? — спрашивает она, глядя в потолок.

— Хм…

Терзаюсь внутренним парадоксом, свободно гуляющим в черепной коробке.

С одной стороны, испытываю непреодолимое желание соврать. Успокоить, утешить, убаюкать. Сделать все, чего не сделал тогда, когда оставить ее было предательством. Сказать, что обязательно станет легче. «Ты молодая». «У тебя еще столько всего будет». «Со всеми бывает».

С другой — не хочу врать больше, чем уже это когда-то делал. Только не ей. Только не сейчас, когда она максимально обнажена потерей. Своим горем.

— Возможно, — хриплю. — На свете существуют болезни, которые со временем проходят. Я такие не встречал. За острой стадией всегда идет хроническая. Боль стихает, но становится монотонной и перманентной. Временами усиливается. Временами почти сходит на нет. Но бесследно ничего не исчезает, Эмилия. Никогда и ничего.

— Думаю, ты прав. Спасибо!.. — шепчет.

Она кивает. Кажется, что благодарно.

Я хочу что-то сказать… Не знаю, подбодрить, рассмешить. Может быть, даже разозлить. Никогда не видел ее более живой, чем когда она на меня злилась. Красивая — как никто, возбужденная, дикая, словно грациозная кошка — такой ее запомнил. Такой вспоминал…

— Эм…

— Не говори ничего. Пожалуйста. Не надо меня утешать. Никто и никогда не заменит мне их... Я ведь не дурочка. Я знаю, что у меня будут дети. В конце концов, сейчас есть миллион вариантов, чтобы они появились… Я просто… просто хотела ребенка. И тогда, и сейчас. Хотела почувствовать, не знаю… — грустно улыбается и вздыхает. — Глупо, наверное…

— Говори, — прошу. — Уверен, что там нет ничего глупого.

— Хотела… почувствовать материнскую любовь. Понять, как бы мама меня любила, если бы осталась жива. Почувствовать ее не на себе, а… внутри. В своем сердце. Понимаешь?..

— Понимаю.

— И вообще, иметь хоть кого-то… кроме папы… И Глеба, — быстро договаривает.

Снова смотрит в потолок стеклянным взглядом, а я смотрю на нее.

Эмилия Литвинова. Ее рассуждения и ход ее мыслей всегда, если не поражали, так обезоруживали, своей прямотой и искренностью.

Я резко поднимаюсь, возвращаю стакан к графину — на стол и двигаю стул к больничной койке. Обхватываю холодную, узкую ладонь и сжимаю ее, заставляя Эмилию посмотреть на себя, а затем не выдерживаю: тянусь к ее лицу и большим пальцем пытаюсь стереть синеву с нижнего века.

На своей щеке тоже чувствую прикосновение.

Легкое, почти невесомое, но вполне ощутимое. Ласка мимолетная, но меня — взрослого, всегда собранного мужика — снова ведет от нее, как желторотого юнца.

Мы смотрим друг на друга в упор. Чувствую себя идиотом, разглядывающим произведение искусства, и не сразу вспоминаю, где мы и по какому поводу…

Ловлю робкую полуулыбку, от которой пухлые губы розовеют.

— Все будет хорошо, — воспаленный мозг выдает какую-то глупость.

— Да уж... — закатывает глаза.

— Хочешь… я расскажу тебе, чем отличается хороший разведчик от плохого?..

Эмилия задумывается и пытается просчитать ход моих мыслей наперед, а затем сдается и расслабленно выдыхает.

— Тем, что у плохого усы плохо приклеены, — отпускает смешок.

Тонкие пальцы трутся о мою однодневную щетину.

— Не так очевидно, — иронично качаю головой. — Плохой разведчик расстраивается, что его раскрыли и сдается, а хороший думает, что делать дальше, и как с этой информацией быть?.. Улавливаешь разницу?

— Думаю, да.

— Когда… в первый раз ты потеряла… хм… нашего ребенка… — заставляю себя это сказать вслух. — Почему это случилось?

— Честно говоря, я не выясняла. Слишком много тогда навалилось. Взрыв в ночном клубе и ты… Тебя рядом не было, — смущается. — Врач сказал, что так бывает. Скорее всего, перенервничала.

— А сейчас?

— Сейчас… Не знаю, — убирает руку от моего лица. — Мне предложили сделать тест на генетику, взять образцы материала на анализ. Если честно, было все равно, но я согласилась и все подписала.

— Думаю, ты все сделала правильно. Давид говорил, твоя мама умерла сразу после того, как ты родилась. Возможно, действительно с этим что-то связано. Уверен, что все решаемо, Эмилия, но нужно выяснить первопричину.

— Хорошо, — она трудно вздыхает и прикрывает веки. — Прости меня, пожалуйста. Кажется, я устала.

— Поспи, — приподнимаю одеяло и накрываю им тонкие плечи. — Я побуду здесь, — обещаю.

Дорогие мои! Прошу прощения, что растянула главы от Рената — было важно сказать все, что хотелось и по срокам совпало с моим небольшим отпуском.

Дальше уже будем читать главы от Эмилии и продвинемся вперед)