Жена с условиями, или Спасённое свадебное платье

ГЛАВА 67. Уродство и совершенство

Поль не сомкнул глаз всю ночь. Но не потому, что, как многие в Вальмонте, в последний момент дорабатывал детали маскарадного костюма. Его костюм — уже давно ждал своего часа. Причина была совсем в другом: он работал. Нет, даже не просто работал — жил этой ночью одним-единственным ароматом. Поль надеялся успеть закончить его к сегодняшнему празднику. И он успел!

Его лаборатория к утру выглядела как поле сражения. На столах — десятки пробирок, пузырьков, трав, экстрактов и сушёных лепестков. Пахло густо, будто сам сад Вальмонта решил собрать все свои ароматы в одной комнате: где-то сладко тянуло жасмином, где-то остро отдавал розмарин, а на краю стола всё ещё дымилась спираль от перегонки, источая тонкий дымок с привкусом лаванды.

Поль устало, но торжественно держал в руках колбу с нежно-розовой жидкостью. При свете утренних лучей солнца она сверкала так, будто в ней растворился рассвет. Осторожно не дыша он перелил её в изящный хрустальный флакон и закрыл крышкой. Щелчок прозвучал как финальный аккорд многодневного труда.

Поль сотворил почти невозможное. Это был именно тот запах, которого он добивался — “Тс-с, это она”. Нежность без приторности, свежесть без холодности, лёгкая, почти дерзкая игривость и то неуловимое, что заставляет повернуть голову вслед…

Что ж, теперь Натали заперта не только у него в мыслях, но и во флаконе.

Он улыбнулся сам себе. Никогда не считал себя сентиментальным. Всегда боялся — да, именно боялся — настоящей привязанности. Не страсти (тут-то он знал, как управляться), не кратких романов (в них он был, как сам себе признавался, виртуозом), а самого обычного: сидеть за завтраком с одной и той же женщиной, слушать её рассказы о том, какие наряды следовало бы пошить к следующему балу, или выслушивать с десяток вопросов про сад, гостей, погоду. Казалось бы — мелочи. Но именно они всегда пугали его как смертельная скука.

Ирония судьбы заключалась в том, что именно такое он и получил: фиктивный брак, где нет места страсти (вернее, её нужно постоянно сдерживать), но зато до смешного много этих самых “серых будней”.

И что же? Оказалось, что в них — настоящая магия.

Эти дни с Натали стали самыми яркими в его жизни. Даже когда она ворчала над каталогом библиотеки или спорила с ним о ядовитости растений, он чувствовал себя живым. Он понял: “серые будни” в её исполнении имеют больше красок, чем любой праздник.

Он поднял флакон выше, к свету, и смотрел, как розовая жидкость переливается в утренних лучах.

Сегодня на балу он подарит его Натали — первый опытный образец. И произнесёт слова, которые обещал — предложение превратить их фиктивный союз в настоящий. Он добьётся её “да”. Не сможет же она отказать творцу аромата в её честь?

Он усмехнулся — и в этой усмешке было и самодовольство, и нежность, и лёгкий страх.

Страх потерять…

Поль ещё держал флакон в ладони, когда в дверь коротко и неровно постучали. Это была точно не Натали. Кто-то крайне не уверенный в себе.

— Войдите, — он всё же машинально спрятал флакон во внутренний карман сюртука.

Дверь приоткрылась, и в проём просунулась Лизельда. Впервые за всё время она выглядела как человек, у которого есть сомнения. Не насмешка в глазах, не прищур победителя — а стиснутые, но всё равно чуть дрожащие губы, будто она была зла на саму себя.

— Простите, — извинилась она неизвестно за что и осталась стоять у двери, как школьница у доски. — Я… хотела кое-что сказать. Пока не поздно.

Поль предложил ей стул. Он догадался, что разговор пойдёт о выставке, до которой оставались считанные часы.

— Что стряслось? Один из экспонатов не перенёс дороги?

— Гораздо хуже. Боюсь, меня ждёт провал. И Вальмонт заодно, — она села, но вдруг тут же поднялась и пошла к окну, как будто воздух там был легче. — Ещё вчера я была абсолютно во всём уверена… но ночью начала сомневаться: возможно, я… подвела вас. Всех. А утром сомнения усилились… Но ещё всё можно исправить — убрать часть, заменить экспонаты, сделать… нормальнее. Людям ведь нравится “правильное”. Ровное.

Поль узнал эту дрожь — не в голосе, в паузах. Та самая, которая приходит к тебе в ночь перед премьерой новой коллекции, когда ты прошёл весь путь и вдруг спрашиваешь себя, не стоило ли свернуть там, где было привычнее. Что если публика тебя не поймёт, не примет?

Он никогда не чувствовал по отношению к Лизельде особой теплоты, но тут вдруг разглядел в ней родственную душу. Наверное, все творческие люди в чём-то одинаковы.

— Стоит ли волноваться? — мягко сказал он. — Те образцы, которые вы отобрали для выставки, — прекрасны. Или я чего-то не знаю? Расскажите.

Она повернулась. Нерешительность отступила, глаза загорелись: Лизельда превратилась в ту, которую Поль знал — азартная, увлечённая, чуть дерзкая.

— Хорошо, — она подошла к столу, ладонью отодвинула пустые реторты, освобождая себе “сцену”. — Я назвала экспозицию “Две стороны красоты: совершенство и уродство”. Экспозиция разделена на два крыла. Слева — “совершенство”. Идеальные формы: “правильные” розы, геометричные гладиолусы, утончённые орхидеи, безупречные тюльпаны, более тридцати сортов редчайших цветущих растений — но все неизменно совершенных форм. Именно эти образцы я вам и показывала. Чёткие линии, выверенная симметрия, всё как любят в альбомах с прекрасными картинками. Там будет тепло — мягкий золотистый свет, ровные подставки, даже расстояния между горшками строго одинаковые…

— А справа — “уродство”? — догадался Поль.

— Да. Там как раз то, что я вам не показывала. Всё, от чего в лучшем случае отмахиваются, а чаще безжалостно избавляются. То, что вызывает неприятие, омерзение, дрожь: неестественно длинные, уродливо искривлённые стебли, листья неправильных форм, чахлые бутоны, потерявшие лепестки, химерные окраски, ужасающие наросты. На них спотыкается взгляд. Но потом… потом ты не можешь оторваться. Вы никогда не замечали? В этих ошибках природы кроется своя особенная иногда зловещая, а иногда наоборот трогательная красота.

Она говорила быстро, увлекаясь, её дыхание сбивалось, но она не обращала внимание.

— В центре — зеркало. Большое. Оно стоит так, чтобы в нём отражались оба крыла. И когда зритель становится перед ним, он видит, как “совершенное” и “уродливое” складываются в одну композицию. Границы стираются. Там, в отражении, оно — одно целое, — она улыбнулась своей короткой, чуть злой улыбкой. — Мне хотелось, чтобы у людей случился этот крошечный переворот: что “идеал” без “излома” — скучен, а “излом” без “идеала” — нечитаем. И ещё — маленькая табличка на постаменте: “Цветы — как люди: одному природа подарила всё, над другим посмеялась. Найди красоту в каждом”.

Она замолчала, будто давая Полю осознать всю глубину проблемы. А осознать было что. Пожалуй, ещё никто не привозил на выставку коллекцию облезлых и уродливых “ошибок природы”.

— А теперь — то, ради чего я пришла, — сказала Лизельда тише. — Если вы скажете — я всё передвину. Уберу правую половину, оставлю только левую — “красоту в совершенстве”. Пусть будет красиво и предсказуемо. Я не хочу, чтобы Вальмонт из-за меня… — она поджала губы, подбирая слово, которое не хотелось произносить, — получил скандальную славу. Возможно, это слишком… вызывающе.

— Нет, — покачал головой Поль. — Нет, Лизельда. Это прекрасно! Это ново и совершенно необычно. Вы безусловный талант. В вас есть что-то ван-эльстовское, — он усмехнулся, а она почему-то вздрогнула. — Поверьте парфюмеру: если сгладить в аромате все острые ноты — получится мыло. Ваша правая половина — та самая “острая нота”, без которой левая превратится в ещё один скучный розарий.

Лизельда не шевелилась. Она будто была уверена, что Поль непременно потребует срочно всё “исправить”. Но он её поддержал, и теперь она не знала, что делать.

— Будет много разговоров — это правда, — продолжил Поль. — Шептаться начнут уже у входа. Дойдёт ли до скандала? Не знаю. Но экспозиция Вальмонта в любом случае запомнится надолго.

— Вы сейчас говорите как человек, который не спал ночь и смертельно устал, чтобы спорить, — сказала она с мягкой иронией. — Но… спасибо.

Лизельда вышла из лаборатории совсем не такой, какой вошла — уверенная улыбка играла на её лице.