Жена с условиями, или Спасённое свадебное платье

ГЛАВА 70. Фиаско или триумф?

Лизельда не сомневалась, что первым на появление королевских особ отреагирует градоначальник. Он вылетел им навстречу так стремительно, что едва не споткнулся о собственные ноги. Бужоне распластал руки веером, потом сложил их у сердца, наклонил голову под опасным углом и разлился речитативом:

— Ваше величество, ваше величество… Какая честь… какой свет озарил наш скромный Хельбрук! Могли ли мы когда-нибудь мечтать об этом?! Позвольте… позвольте лично провести вас по залам…

Пот с него катил градом, платочек то появлялся, то исчезал, как краплёная карта в руках фокусника. Он явно мечтал увести короля с королевой подальше от экспозиции Вальмонта — туда, где розы правильные, а гладиолусы строем.

Но королеву Мелисандру заинтересовало именно то, чего месье Бужоне не хотел ей показывать. Особенно “правое крыло” экспозиции — там, где Лизельда выставила своих любимых “уродцев”. Её величество шагнула прямо к ним с крайним удивлением на лице. Бужоне от этого шага неприлично всхлипнул, но послушно отступил, стараясь при этом всё же прикрыть своим солидным корпусом самое “косматое” растение.

Тишина сгущалась. Лизельда слышала только его нервное сопение и собственный пульс. Королева склонялась к горшкам, отступала на два шага, вновь приближалась. Изредка касалась пальцем края листа, будто проверяя, не бутафория ли это всё. В её лице не было ни отвращения, ни снисхождения — лишь пристальный интерес и какая-то мягкая сосредоточенность.

Лизельда с горькой самоиронией мысленно поздравила себя. Час её полного фиаско настал. Причём фиаско королевского размаха.

— Ваше величество, — пискнул Бужоне, сменив пурпур на зеленоватую бледность. Видимо, он уже мысленно прощался с должностью, — приношу глубочайшие извинения за это… недоразумение. Разумеется, порядок будет немедленно наведен…

Он метнул вопрошающий взгляд на профессора Ильсана, моля о спасительном слове. Тот не заставил ждать.

— Ваше величество, — пропел он, приложив руку к груди и чуть кланяясь, — ваше безупречное чувство прекрасного вынуждено сегодня терпеть эту… эту безвкусицу. Уверяю: я сам потрясён. Но, увы, как глава жюри могу лишь фиксировать несоответствия, ответственность же — на устроителях выставки и на авторе композиции.

С каждым его “безупречным” и “прекрасным” королева хмурила брови всё заметнее. Потом перевела взгляд на Лизельду:

— Это ваша работа?

Лизельда кивнула. Она уже была готова, что королева разнесёт её труды в пух и прах.

— Да, ваше величество, моя.

Ильсан почему-то решил, что ему снова нужно огласить своё мнение:

— Молодая мадмуазель, ведомая, увы, юностью и неопытностью, подвела не только себя, но и уважаемый Вальмонт, который, по простоте душевной, доверил столь ответственное поручение… — он сделал паузу, чтобы изобразить грусть, — неподготовленному человеку.

— Позвольте, — ровно сказал Поль. Он шагнул вперёд, в его голосе звучала спокойная уверенность. — Автор экспозиции — эта талантливая цветовод и садовница Вальмонт не подвела, а прославила. За короткий срок она подняла оранжерею из запустения, спасла редкие экземпляры, заставила цвести то, что никто не надеялся увидеть живым. Упорство, настойчивость, смелость и… — он улыбнулся, — иногда даже лёгкое безрассудство. В нашей суматошной вальмонтовской семье все такие.

— Семье? — не удержался Бужоне, озадаченно поводя бровями. — Простите… она ваша родственница?

— Мы называем семьёй всех, кто живёт под крышей Вальмонта, — мягко подхватила Натали. — И мы все гордимся Лизельдой. Её концепция неординарная и глубокая.

Лизельда услышала это — и почувствовала, как что-то горячее подступает к глазам. С ней такого никогда не бывало. Она была уверена, что не умеет плакать. Оказалось, умеет — когда за тебя вот так просто встают плечом к плечу.

Королева Мелисандра улыбнулась — тёпло и чуть лукаво:

— А я, признаюсь, тоже очарована экспозицией.

Бужоне опасливо повертел головой, будто проверяя, неужели разговор всё о той же экспозиции, и заморгал так часто, что Лизельда испугалась: не начался ли у него нервный тик.

— Вы смелая девочка, — продолжила королева. — И, несомненно, талантливая. Ваши экспонаты хочется рассматривать каждый в отдельности. Подолгу. Они уникальны. Здесь собраны не “ошибки природы”, а вспышки её фантазии. “Цветы — как люди: — начала она читать фразу, выражающую суть экспозиции, — одному природа подарила всё, над другим посмеялась. Найди красоту в каждом”. Это глубоко…

Пока она говорила, Лизельда краем глаза заметила движение: в павильон как вода сквозь песок просочились газетчики. Блокноты взлетели, карандаши заскребли. Они записывали за королевой каждое слово. С другой стороны уже щёлкали затворы — Бельфуа и ещё пара ловких фотографов явно почуяли момент. Лизельду одновременно охватили ужас и предвкушение: завтра это будет в газетах. Завтра весь Хельбрук, да что там Хельбрук, вся столица, всё королевство прочитает… что именно?

— А вы, ваше величество? — королева повернулась к Луи-Артуру. — Что скажете?

Король улыбнулся:

— В цветах я ничего не понимаю и полностью доверяю твоему вкусу, моя королева, — ответил он, — но людей различаю неплохо. — Он скользнул взглядом в сторону Поля и Натали. — Вижу, что для нынешних ван-Эльстов, как и для их славных предков, слова “долг” и “преданность” что-то значат.

Он слегка, почти незаметно, повёл рукой — и газетчики восприняли это как сигнал к атаке. Мгновение — и Лизельду окружил живой круг вопросов:

— Как родилась идея?

— Сколько времени ушло на подготовку?

— Чем вы вдохновлялись?

Она ещё не успела открыть рот, как за неё взялся отвечать на вопросы профессор Ильсан.

— Мадемуазель Лизельда была моей ученицей, — сообщил он с благосклонной улыбкой, рассчитанной на передовую полосу. — Я дал ей необходимые знания, привил основы, без которых невозможно понимание прекрасного.

Неужели вспомнил? Как удобно: забыть, кто она, когда Лизельда была на грани провала, и внезапно вспомнить, когда запахло славой. И как только она могла его боготворить? Что находила в нём? Он скучен, он предсказуем, он тщеславен и на этом всё.

— Рад видеть, — продолжал Ильсан, — что семена знаний, посеянные мною, всё же дали ростки. Своими достижениями, безусловно, она обязана мне.

— Это правда, мадемуазель? — повернулся к Лизельде ближайший газетчик. — Профессор был вашим педагогом? Он вас вдохновил?

Она пожала плечами нарочито равнодушно:

— Я действительно закончила королевскую академию. Но прошло уже несколько лет… Не могу припомнить. Возможно, профессор читал моему курсу одну из дисциплин. Однако точно не уверена.

Газетчики тут же потеряли к нему всякий интерес и снова обступили Лизельду. Она увидела, как у Ильсана буквально белеют губы. Его руки затряслись. В бессильной злобе он не знал, куда себя деть.

— Так где вы черпали вдохновение? — снова посыпались вопросы.

Эмиль Бельфуа подмигнул поверх голов газетчиков — и щёлкнул затвором ещё раз, ловя мгновение.

Наверное, это и была её минута славы. Газеты завтра напечатают её имя, профессор уязвлён, королева улыбается. Но гордости Лизельда почему-то не чувствовала. Не кружила голову и важность момента. На душе лишь странная лёгкость. Потому что там, внутри, наконец не было Ильсана. Всё — он больше не давит, не тянет вниз.

И ещё — новое чувство. Благодарность. Это смешно, но ван-Эльсты назвали её членом семьи. Она ведь думала, что если и докажет своё родство с ван-Эльстами, всё равно придётся выцарапывать признание. Готова была к тому, что её отвергнут, назовут чужой. Придётся бороться.

А оказалось — не нужно ничего. Ни бумаг, ни доказательств. Даже не догадываясь о возможном родстве, они и так уже посчитали её своей.

— Меня вдохновляла природа, — Лизельда начала отвечать газетчикам. — Оранжерея Вальмонта — она живая, упрямая, неидеальная и оттого прекрасная. Но главное — люди, которые в меня поверили…

И Лизельда тоже не должна их предать. Она знала, что сделает при первой же возможности.