Жена с условиями, или Спасённое свадебное платье

ГЛАВА 69. Тот миг, которого она ждала

Натали жадно слушала Эмиля Бельфуа, который скороговоркой рассказывал новости.

— Хельбрук на грани обморока, и это не метафора. По городу прошёл слух, что на фестиваль пожалует сам его величество Луи-Артур и её величество королева Мелисандра. Для любого коренного жителя Хельбрука это, я вам скажу, главная сенсация всей жизни. Ещё никогда сюда не наведывался ни один представитель королевской семьи.

Вот оно что. Теперь Натали наконец поняла, почему толпа у входа жужжала, как потревоженный улей.

— Ах да, — продолжал Бельфуа с видом опытного рассказчика, смакуя каждое слово, — юные мадемуазель уже приготовили свои нюхательные соли от головокружения. Но не только они близки к обмороку. Наш достопочтимый градоначальник, месье Аристид Бужоне, на грани потери чувств. Бедняга мечтал лишь о том, чтобы в газетах его фамилию хоть раз написали без ошибок, а тут — визит королевской четы! И теперь он дрожит, как берёзовый листок на ветру.

Поль усмехнулся.

— И что же? — спросил он. — Месье Бужоне, должно быть, утроил усилия, чтобы не ударить в грязь лицом?

— Именно! — взмахнул рукой Бельфуа. — С рвением, достойным трагикомической пьесы, он кинулся инспектировать экспозиции выставки. И прихватил для солидности профессора Ильсана Мондьера, главу жюри. Не имел случая познакомиться с ним раньше, но, судя по его манерам, месье Мондьер — светило столичной науки, хранитель всех догм, на которых держится ботаническая академия.

Натали немного удивилась, почему Эмиль наградил профессора такими саркастическими эпитетами. Видимо, с этой инспекцией что-то пошло не так.

— И какой вердикт? — поинтересовалась она.

— Ах, мадам, — театрально закатил глаза Бельфуа, — там, где нормальный человек видит смелую идею, профессор видит только "нарушение гармонии и эстетических канонов". Он походил по павильонам, поворчал над мелочами… но когда добрался до экспозиции Вальмонта, то разразился настоящей бурей.

Натали и Поль переглянулись. Бедная Лизельда!

— Он заявил, что концепция абсолютно неприемлема, — продолжал Бельфуа. — Представлять публике "уродливые растения"? Срам! Да ещё и рисковать, что это увидит королевская чета? Ни в коем случае! По его мнению, вся идея — скандал. И Бужоне, разумеется, тут же затрясся от ужаса и завопил, что немедленно нужно всё убрать.

— А Лизельда? — спросила Натали, уже предугадывая ответ.

— Ах, Лизельда… — на лице Бельфуа появилась тёплая улыбка. — Она встала, как львица. Горячо и страстно защищала свою концепцию. Но профессор был неумолим: наука, дескать, требует стерильного совершенства, а для ваших "уродцев" место только в мусорной корзине.

Натали снова посмотрела на Поля — в его глазах мелькнула тень раздражения, смешанная с решимостью. Он слишком хорошо знал это чувство: когда твоё детище пытаются раздавить во имя канонов и правил.

— Но Лизельда держится, — закончил Бельфуа. — Она сказала, что утвердила концепцию с хозяевами Вальмонта и менять её не станет без вашего слова. Только… боюсь, скандал уже витает в воздухе. Поэтому я и бросился искать вас.

— Вы правильно сделали, — поддержал его Поль. — Ведите нас, месье Бельфуа.

Тот радостно кивнул и повёл к служебному входу, лавируя сквозь толпу, которая в ожидании открытия выставки продолжала живо обсуждать главную новость сегодняшнего праздника.

Лизельда стояла возле своей экспозиции, словно прикованная к месту. Она знала, что за стенами павильона кипела жизнь — весь Хельбрук гудел от новости, что на фестиваль прибудет сам король с королевой. Но всеобщего волнения она почти не замечала. Её привела в смятение другая весть: председателем жюри выставки оказался профессор Ильсан Мондьер.

С момента, когда она узнала об этом, её била дрожь. Сколько лет прошло, а одно только воспоминание о нём всё ещё обжигало. Лизельда боялась этой встречи — и втайне жаждала её. Разве она не мечтала, что однажды жизнь столкнёт их при других обстоятельствах? Не в аудитории, где она робко ловила его снисходительные взгляды, а там, где она сможет показать, что чего-то стоит. Лизельда — уже не та “глупенькая студентка”, которую он отверг, а женщина, способная добиться успеха. Она оживила заброшенную оранжерею, спасла редкие растения, придумала и воплотила смелую концепцию выставки. Разве это не доказательство?

Но всё оказалось жестоко проще!

Он её даже не узнал…

Когда Ильсан вместе с градоначальником Бужоне подошёл к экспозиции, у Лизельды внутри всё оборвалось. Сердце ухнуло вниз, словно она снова та юная девочка, которая украдкой писала о нём в дневнике. Он почти не изменился: всё такой же красивый, подтянутый, строгий. И всё такой же высокомерный.

Ильсан окинул взглядом композицию и поморщился как от зубной боли.

— Кто автор этого безобразия? — холодно спросил он.

Лизельда выпрямилась, чувствуя, как горят щёки.

— Я, — ответила твёрдо.

— Имя? — спросил он так небрежно, будто речь шла о случайной прохожей.

Но он ведь должен был помнить! Должен!

— Лизельда, — выдохнула она.

Ни один мимический мускул не дрогнул на его лице, ничто не говорило о том, что её имя ему хоть что-то смутно напоминает. Он, который когда-то называл её “лучшей из студентов”, глядел сквозь неё, как сквозь стекло. Боль от этого была даже сильнее, чем его язвительные слова, последовавшие за этим.

— Концепция чудовищна. Публике не нужны ваши… уродцы. Выставка должна прославлять гармонию и совершенство, а не выставлять напоказ аномалии.

Лизельда слушала его, и в ней закипала смесь боли и злости. Да, он всё такой же. Но она уже не та.

— Эти растения живые, — возразила Лизельда. — Они часть природы, такой, какая она есть. Уродство тоже может быть прекрасным. Оно трогает, оно вызывает эмоции. Неужели вы не видите, профессор?

— Я вижу нарушение канонов, — сухо парировал он. — А каноны, мадемуазель, написаны не зря.

Каждая его фраза напоминала Лизельде о тех минутах, когда она студенткой стояла перед ним — маленькая, ничтожная, сражённая его презрением. Но теперь ей было, чем ответить. Каждое его замечание она встречала аргументом, каждое его презрительное “ха” — твёрдостью.

И только одно помогало Лизельде не сорваться в отчаяние — рядом был Эмиль Бельфуа. Он стоял неподалёку, с видом бесконечно ироничным, словно всё происходящее было забавным фарсом. Он не упускал случая поддеть профессора:

— Ах, месье Мондьер, вы так страстно защищаете каноны и догмы, что я готов поверить, будто именно они и есть ваши любимые цветы. Но, к сожалению, они не пахнут и не цветут.

И щёлкал затвором своей камеры, что сводило Ильсана с ума. Лизельде хотелось улыбнуться. Это была та поддержка, которой ей не хватало.

Она увлеклась спором, сжигала себя в этой словесной дуэли, когда вдруг заметила: Бельфуа исчез. Сердце кольнуло тревогой, но через несколько минут он появился снова — и не один. С ним были ван-Эльсты.

Как она обрадовалась их появлению! Эта радость была неожиданной даже для неё самой: будто пришли родные, те, кто встанет рядом, кто не оставит.

Градоначальник Бужоне вспотевший, с блестящим лбом, многократно вытертым платком, тут же кинулся к ним.

— Ах, месье, мадам, — затараторил он, — как я рад вас видеть! Тут маленькое недоразумение, сущая мелочь, но всё же… ваша работница отказывается отреагировать на замечания профессора. Будьте столь любезны, скажите ей сами, что следует привести экспозицию в надлежащий вид. Выставка вот-вот откроется!

Лизельда затаила дыхание. Сердце стучало громко, как у пойманной птицы. Терзали сомнения, всё же на чьей стороне окажутся Поль и Натали.

Но прежде чем кто-либо успел произнести хоть слово, пространство вокруг наполнилось какими-то едва заметными шорохами и шелестом. Что-то неуловимо изменилось. Лизельда повернулась и увидела…

В сиянии величия, словно в светлом ореоле, к ним приближались две фигуры. Она узнала их сразу. Его величество Луи-Артур и королева Мелисандра.