Жена с условиями, или Спасённое свадебное платье

ГЛАВА 76. Бал начался!

Аристид Бужоне осторожно выглядывал из-за кулис, стараясь не высовывать нос дальше положенного. Служебный вход оказался настоящим спасением: только подумать, если бы ему пришлось пройти через парадный, он непременно попал бы в лапы мадам Монлюк. А от её остро отточенного языка живым ещё никто не уходил. Она уж точно не упустила бы случая съязвить по поводу его костюма.

Тем более, что костюм, сказать по правде, оригинальностью не отличился. Но разве было у Бужоне время заниматься нарядом, когда за последние недели и минуты свободной не нашлось! Организация фестиваля вымотала его до предела: инспекции, совещания, бесконечные визитёры с просьбами, жалобами, угрозами. В голове гудело как в пчелином улье. Да и нет у Бужоне такой буйной фантазии, как, например, вон у того месье в репьях.

Вот и пошёл он простым путём: заглянул в самую крупную лавку готового платья в Хельбруке, и там как раз нашёлся подходящий костюм — цветущего баклажана. И хоть Бужоне догадывался, что костюм залежался ещё с прошлогоднего фестиваля баклажанов, но продавец уверял, что сие творение — “новое слово в искусстве маскарада”. Прохвост! Надо бы заслать в его лавку какую-нибудь инспекцию. Бужоне насчитал тут, на балу, уже, кажется, трёх “баклажанов”.

Появись он четвёртым на глаза мадам Монлюк, она бы выдала что-нибудь вроде “А вот и наш главный баклажан города!” И с её лёгкой руки это прозвище так и пристало бы к нему навсегда. Недаром её за глаза называют “мадам Каверза”. Для каждого она найдёт словцо.

И всё же он вынужден был признать, что её талант приносил немалую пользу. Умела она обернуть встречу гостей в представление, а уж как ловко читала людей! Сегодня она, по сути, раскрыла главную загадку вечера: намекнула, что под масками “цветка кофе” и “хищной лианы” скрываются их величества.

Сам Бужоне никогда бы до этого не додумался. Он скорее принял бы за королеву даму в розовых лепестках, а за короля месье в пёстрых красках гладиолуса.

Вообще, прибытие на праздник их величеств было, конечно, немыслимой честью — но и страшной головной болью Бужоне. Всё, что угодно, могло омрачить их пребывание. Малейшая неувязка — и Хельбрук на веки вечные запишут в дикое захолустье, а сам Бужоне окажется в карикатурах в завтрашних газетах.

Он вспоминал, как в последние часы прилагал титанические усилия, чтобы всё было под контролем. И пока что, надо признать, катастрофа не грянула. Публика довольна, улицы утопают в цветах, королевская чета улыбается. Значит, остался последний шаг: чтобы и бал-маскарад принёс их величествам удовольствие.

А для этого они, конечно же, не должны уйти с бала без подарков. Слава небесам, в этом году предусмотрено аж два приза. Один — традиционный подарок от мэрии за лучший костюм. Другой — новый, учреждённый мадам Боше, за лучший женский образ. В конце бала Бужоне лично будет вручать награды. Он уже всё распределил: первую, разумеется, королю, то есть “цветку кофе”, а вторую — королеве, то есть “хищной лиане”.

Бужоне сладко зажмурился от удовольствия при этой мысли. Король и королева будут довольны, публика — восхищена, газеты наперебой будут писать о том, как Хельбрук под мудрым и чутким руководством градоначальника провёл фестиваль, которому позавидует сама столица.

Однако эту приятную мысль он додумать не успел. Ему показалось, что одна из гостей бала — дама в костюме мака — подозрительно пристально смотрит в его сторону. Бужоне поправил баклажанную шляпу, опасно съехавшую ему на ухо, и быстренько нырнул назад за кулисы.

Музыка, до этого тихая и лёгкая, вдруг стала громче. Скрипки зазвучали торжественнее, духовые вступили с широкой, звенящей ноты, и весь зал ощутил перемену: бал начинается! Натали почувствовала, как сердце у неё предательски ударилось в грудь, словно хотело вырваться навстречу грядущему.

И в этот момент мадам Монлюк — величественная, как сама королева, ироничная, как летопись всех городских тайн, — подхватила юбки своего великолепного бордового платья и величаво двинулась через зал. Гости расступались перед ней, образуя живой коридор, и хлопали в ладоши с уважением и улыбками: кто-то — искренне, кто-то — с опаской, не желая попасть под её колкость.

Поднявшись на сцену, мадам Монлюк обвела зал взглядом, полным опыта семи десятков лет, и произнесла речь, полную философской глубины:

— Дорогие гости, жизнь течёт, поколения сменяют друг друга, листья на деревьях увядают, чтобы уступить место новым. Но одно остаётся неизменным: наш ежегодный весенний фестиваль цветов и — скромно скажу — его распорядительница.

Тут она сделала крошечный реверанс самой себе, и зал взорвался смехом и аплодисментами.

— Так не будем же нарушать традиции! Пусть снова будет бал, музыка, смех, веселье и, конечно, любовь. Без неё, уверяю вас, танцы теряют всякий смысл.

Она взмахнула рукой — и оркестр заиграл первую волшебную мелодию вальса.

Натали оглянулась — и увидела ЕГО.

Весь в чёрном, словно ночь, с единственным ярким акцентом — белым цветком на лацкане, он выделялся среди разноцветья бала, как редкий глубокий аккорд в пёстрой симфонии. Его фигура была стройной и сильной, движения уверенными, походка — размеренной и спокойной, но в каждом шаге читалось что-то завораживающее.

Он шёл прямо к ней.

Натали ощутила, как всё вокруг постепенно растворяется. Сотни гостей, яркие костюмы, свет люстр, даже величественный голос мадам Монлюк — всё исчезало, словно стало далёкой декорацией.

Был только он.

Это так странно. Это ведь не первый её бал. Но никогда ещё её не охватывало такое волнение, такое предвкушение, такое головокружение от одной мысли, что сейчас она будет танцевать с ним.

Когда он остановился за полшага от неё и слегка склонил голову, Натали почувствовала, что колени у неё едва не дрожат. Маска скрывала верхнюю часть его лица, но улыбка — та самая, знакомая до боли — тронула его губы, и сердце, её предатель, заколотилось ещё быстрее.

Он протянул руку.

Она вложила в неё свою ладонь — и её охватил трепет, пробежавший от кончиков пальцев до самой души. Секунды растянулись, как тончайшие нити, и под звуки вальса время словно остановилось.

Пары вокруг уже кружились, а они не шевелились, всё смотрели друг на друга, наслаждаясь этим бесконечно трепетным моментом.

Наконец он привлёк её ближе. Его рука уверенно и нежно легла на её талию. Она почувствовала тепло его прикосновения, силу, и одновременно — мягкость. Музыка обволокла их, и они закружились.

Зал зашептался. Дамы стреляли взглядами, полными зависти. Каждая хотела бы оказаться на месте Натали. Каждая хотела бы танцевать с королём. Какие же они глупые. Король? Ха! Нет, это не король. Это — лучший мужчина на свете.

Она растворилась в танце, в его взгляде, в его улыбке, в музыке, которая несла их по залу, словно по волнам. Её юбка взлетала и кружилась, он вёл её так уверенно, будто они всегда танцевали вместе. И в этом головокружении, в этом дыхании одном на двоих, в этих руках, удерживающих её, Натали чувствовала то, чего не знала никогда прежде: счастье, лёгкое, живое, трепещущее, невыносимо настоящее, безграничное…