Маленькая хозяйка большой фабрики (СИ)

Глава 24 Дела сердечные

Любовь Маркова

Работницы рассказали мне, как именно упаковывается пастила. Сначала готовую ароматную сладость присыпают сахарной пудрой и заворачивают в простую тонкую бумагу, похожую на нашу пекарскую. Затем в более плотную и тёмную, сворачивая уголки так, чтобы получился прямоугольный брикет. Поверх наливают немного расплавленного сургуча, запечатывая край, а затем перевязывают получившуюся «упаковку» простой тонкой бечёвкой. Клеймо с указанием вида товара ставят на бумаге заранее, чтобы не деформировать воздушное угощение после.

Таким способом заворачивали пастилу на продажу крестьянам и простому люду. А богачам или на отправку в другие города (в том числе и столицу) – в картонные или жестяные (самые дорогие) коробочки. Причём плотная упаковочная бумага приходила уже с пропечатанным тиснением по краям, а в самом центре оставалось пустое место, которое так и хотелось заполнить чем-то ярким.

Возможно, я немного перегнула палку, когда набросилась на бедолаг с вопросами о поставках и тонкостях рекламы готового товара. Они уставились на меня, как на умалишённую, и это значило, что пора прекращать. И так многое узнала. Почерпнула для себя немало интересного и сложила в уме два плюс два, готовясь выдать своему новому начальнику предложение по усовершенствованию упаковки, чтобы та стала более привлекательна для покупателей.

– Пётр Карпович, спасибо большое. Экскурс и впрямь вышел познавательным, – поблагодарила нового хозяина фабрики, когда мы вошли в помещение, очень напоминающее кабинет.

Большой дубовый стол у окна, из которого были видны главные ворота, пара кресел, библиотечный шкаф и кожаный диванчик для отдыха. Чуприков обустроил себе рабочую комнатку прямо на производстве, чтобы решать производственные дела, не теряя времени и имея доступ к товару и складам, а заодно и видеть, кто приезжает в гости или по делу, чтобы при необходимости встретить гостя.

– Воистину. Мы с вами оба узнали что-то новое.

Задумчивость Любиного жениха насторожила. Он, наконец, опустил рукава рубашки и застегнул пуговицы до самого ворота, словно закрываясь тем самым от меня. Странно, в здании с печами его это не волновало.

– Я бы хотела кое-что предложить… – начала я, но мужчина остановил меня жестом.

– Давайте подпишем бумаги, а после обсудим всё, что сочтёте нужным. У меня тоже к вам имеется пара вопросов, – Пётр подошёл к рабочему столу, параллельно указывая на кресло и предлагая присесть.

Мне же настолько не терпелось высказаться, что тратить время на то, чтобы расположиться поудобнее, я не стала. Пошла следом за хозяином фабрики и встала подле. Чуприков удивлённо повёл бровью, но комментировать не стал. Вместо этого принялся искать что-то среди бумаг.

И тут среди чистых листов и различных отчётов с производства я заметила письмо, адресованное бывшему хозяину фабрики. То самое, в котором какой-то граф Орлов приглашал Карпа Фомича представить его сладкую продукцию на международной выставке в Париже.

Я забыла, как дышать. Сердце забилось чаще. Накатила какая-то непонятная паника.

– Вот. Подпишите и станете одной из тех, кто трудится на благо нашего семейного дела, – Пётр положил передо мной несколько страниц, исписанных текстом на скорую руку.

Я только несколько строк прочла. Это действительно оказался договор и принятии на работу меня, Любови Миляевой, в качестве главного художника упаковочных материалов.

«Он это ночью написал, пока я спала? Сколько тут страниц? Ложился вообще?»

– Конечно. Вот тут? – уточнила я и взяла перо, протянутое мне фабрикантом.

Непривычно было писать этим допотопным инструментом, но я уже не один день провела в теле Любы, поэтому научилась и пис а ть, и ночной чашей пользоваться, и в бане мыться, и тугие чулки подвязывать, и, чего греха таить, справлять нужду в уличной уборной при необходимости.

Где-то за окном раздался грохот, вынуждая отвлечься и взглянуть в окно. И очень вовремя. Потому что именно в этот момент через главные ворота на территорию фабрики и главного дома её хозяев вошёл знакомый белобрысый паренёк. Ап! В руках у него был небольшой чемоданчик. Видимо, принёс что-то или просто использовал это как повод, чтобы попасть к Чуприковым и разведать обстановку.

И этот прохвост будто точно знал, где я, потому что Купидон замер на месте и уставился на окно, через которое я его и заприметила. Если бы не знала, что он какой-то там бог, точно подумала бы, что младший сынок торговца Миляева не от мира сего. Ап улыбнулся от уха до уха и подмигнул мне, а затем поднял правую руку вверх и… щёлкнул пальцами.

– М-м-м, – Пётр пошатнулся, опёрся о стол и схватился за сердце.

– Вам плохо? – я так перепугалась, что тут же забыла о Купидоне и подписи, вместо которой оставила на бумаге только недописанную фамилию и гигантскую чёрную кляксу. – Что? Где болит?

Мужчина побледнел и медленно осел в кресло. Как-то раз уже видела нечто подобное. У одного дедули в метро сердечный приступ случился. Но ему и было-то за -сят, а Чуприкову, если я верно помню, двадцать с небольшим. Рановато помирать.

– Так, нужен воздух. Я сейчас, – метнулась к окну и распахнула его настежь.

Схватила стакан с водой, стоявший на столе, набрала её в рот и прыснула на, как мне казалось, стоявшего одной ногой в могиле Петра. Сама не знаю зачем. Так моя мама делала, когда думала, что меня сглазили. Только вода была не простой, а из храма. Но в тот момент мне нужно было привести пострадавшего в чувства, и это сработало. Чуприков резко открыл глаза и посмотрел на меня так, будто вот-вот набросится и удавит.

– Лучше? – отставив стакан в сторону, я подошла вплотную и принялась расстёгивать пуговицы на его рубашке. – Зачем только засупонились? Сейчас бы раздевать вас не пришлось. Дышать можете?

Меленькие белые кругляшочки, пришитые к хлопковой ткани, никак не хотели поддаваться. Я пыхтела, но старательно расстёгивала одну пуговку за другой.

– Да что ж такое? – поняв, что мужчина замер и, кажется, не дышит, я, наконец, оставила рубашку Петра в покое и подняла на него глаза.

Так пристально и внимательно на меня ещё никогда никто не смотрел. Мужчина был в сознании, бледность сошла, на щеках появился нездоровый румянец. Карие и без того тёмные глаза стали почти чёрными.

– Что с вами? – я медленно коснулась его лба ладонью. – У вас жар? Горячий какой. Кого позвать? Чего молчите? Вам по-прежнему плохо?

Тыльной стороной ладони огладила лицо Любиного жениха, указательным и средним пальцем попыталась нащупать пульс на шее. Несмотря на то, что Пётр дышал через раз, он у него едва ли не зашкаливал. Сам же мистер колючка был таким горячим, словно у него не сердце прихватило, а резко поднялась температура.

– Хорошо, – хриплым низким голосом ответил мне Чуприков.

– Что?

– Мне хорошо, – повторил мужчина, хватая меня за руку и резко поднимаясь с кресла.

Всё произошло настолько быстро, что я даже не поняла, как мы с ним поменялись местами. Пётр буквально опрокинул меня на стол, устроившись у меня между ног, нависая сверху и прижимая своим телом так, что особо и не пошевелишься. При этом прямое Любушкино платье задралось по самое не балуйся. Но ошарашило меня не это.

А то, что горячим Чуприков оказался не только в прямом, но и в переносном смысле. При таком плотном телесном контакте я при всем желании не смогла бы не заметить, насколько ему было «хорошо». А то, как он придавил меня к столу, явно давало понять, что он готов поделиться этим своим «приподнятым» настроением и со мной тоже.

– Ведьма, – прошептал он, наклоняясь ко мне и проводя кончиком носа по тонкой коже на шее. – Так и знал, что это приворот.

Совру, если скажу, что его прикосновения были мне неприятны. У меня по всему телу пробежали мурашки. От его голоса, запаха, близости. Критической, я бы сказала. А затем этот темноволосый чертовски симпатичный грубиян снова меня поцеловал. Не так, как на приёме. Напористее и грубее. Но у меня это вызвало обратную реакцию. Я почувствовала себя давно забытой в коробке спичкой, которой наконец-то чиркнули о коричневую боковинку. Вспыхнула за доли секунды и… ответила на поцелуй.

Ох, зря! Зря я это сделала. Разве могла неопытная в делах амурных юная Любушка так откровенно и жадно впиваться в горячие мужские губы, проводить по ним языком и позволять ласкать себя в ответ, совершенно забыв о стеснении? Могла выгибаться в сильных руках, прижимаясь к крепкому телу (и не только телу) своего жениха, с которым даже за ручки не держалась, сходя с ума от возбуждения? Конечно же, нет! Но я и об этом не подумала. У меня вообще все мысли из головы вышибло. Осталось только дикое желание и ощущение того, что так всё и должно быть. Всё правильно. Я та, кто я есть, с тем, с кем должна быть, а на остальное… плевать.

И пусть я не была Любовью Миляевой, а мужчина, который вызвал во мне такую бурю эмоций, не являлся моим женихом, это было волшебно. Внезапно. Невероятно. Но кратковременно.

– Кто ты такая? – почти прошептал Пётр мне прямо на ухо. – Что со мной сделала? И где. Настоящая. Любовь. Миляева?

Его трясло, он весь горел, а на меня словно ушат ледяной воды вылили. Потому что я, наконец, заметила, что в руке Чуприков сжимает тот самый листок договора, на котором моим собственным почерком выведена фамилия: Маркова.