Маленькая хозяйка большой фабрики (СИ)

Глава 27 Ночная ваза и стихи

Само собой, я тут же спряталась за угол здания, а затем тихонечко убежала обратно. Шок от увиденного и пережитого чуть ранее сделали своё дело. У меня так разболелась голова, что аж в глазах потемнело. Я вернулась в летний домик, где намеревалась найти Апа и расспросить его о том, в курсе ли он, что Чуприков, во-первых, прекрасно проводит время с любовницей, и чувства к супруге в нём будет пробудить крайне сложно. А во-вторых, его дама сердца и сама не промах.

Но Миляев-младший ушёл, а меня встретила Глаша, которая уже собрала мои вещи и пригласила переместиться в новые комнаты. Они оказались комфортнее прежних. Большая постель с парой перин, шкаф для платьев, письменный стол и даже ширма, расписанная павлинами и пальмовыми листами.

– Это вам сама хозяйка дома пожаловала. Из гостиной. Чтобы удобно было у себя наряды менять, – улыбнулась Глаша. – А я как раз к завтрашней службе вам платье привезла. Нелегко, конечно, придётся вам на два дома жить, но раз уж так получилось. Зато в храме сможете со своими увидеться.

Девушка повздыхала, помогла мне сменить одолженное платье на новое, не с кринолином, а с менее громоздкой конструкцией под юбкой сзади, именуемой турнюром. Забрала Любин наряд и ушла, оставив меня одну. Мне бы об обеде или ужине подумать, о том, что я буду делать завтра в храме, ведь я лет восемь уже на службы не ходила. Но в голову как назло лезли только мысли об упаковке, которую я придумала сегодня, глядя на производственный процесс.

Села за стол и принялась рисовать. Благо, чернила и перо имелись, да и линейка в ящике тоже нашлась. Кажется, кто-то несколько раз стучал в мою дверь, приглашая в гостиную, но я только вежливо отказывалась, полностью погрузившись в создание шедевра.

Помню, что мне принесли несколько пирожков и чашку горячего ароматного чая. И, несмотря на то, что я его весь выпила, в какой-то момент меня сморило так, что я уснула прямо за рабочим столом. Проснулась от острой необходимости справить физиологические потребности, но ни ночной чаши, ни Глаши, которая могла бы мне её принести, поблизости не обнаружилось.

За всё то время, что я пребывала в этом месте, мне всего несколько раз приходилось посещать отхожие места на улице. Как говорили местные, уборные. И всё бы ничего, но в корсете, с турнюром и всеми этими самоварными юбками, данное мероприятие было смерти подобно.

Решила всё же поискать Глашу, так как идти в сад у всех местных на виду мне совершенно не хотелось. Дёрнула дверную ручку и с ужасом обнаружила, что заперта на замок.

– Вот те на! – опешила, понимая, что сама попросила меня не беспокоить, а лучше и вовсе запереть дверь, чтобы ко мне никто не входил.

Подбежала к окну, выглянула на улицу. На дворе уже сгущались сумерки. Я просидела за чертежами и эскизом целый день?

Такого казуса у меня ещё не случалось. Попробовала открыть окно, чтобы не кричать чаечкой у двери, дозываясь Глашу, но и то не хотело ни в какую поддаваться.

– Да ладно? Это шутка какая-то? – у меня кровь от лица отхлынула.

Вот это попала, так попала.

– Эй! Есть кто-нибудь снаружи? Откройте, пожалуйста, дверь, – набравшись решительности, я постучала по деревянной поверхности.

Затем сильнее. Но в ответ мне не раздалось ни звука.

– Поверить не могу, что со мной происходит нечто подобное. Не у себя дома, вообще не в своей вселенной и… приспичило по-маленькому, а тут такое.

Ещё пару раз позвала в надежде, что меня хоть кто-то услышит, постучала по двери сначала костяшками, а затем, когда уж совсем стало невмоготу, ногой.

Раздражало всё. И то, что я тут застряла, и это громоздкое одеяние, и желание провалиться сквозь землю от стыда. В какой-то момент поймала своё отражение в зеркале: перепачканная чернилами, взъерошенная и отчаявшаяся.

Стала мерить шагами комнату, заламывая руки. Почему-то на ум пришла картинка из «Иронии судьбы, или С лёгким паром», когда Лукашин бегал туда-сюда по остановке и твердил: «Пить надо меньше! Надо меньше пить!»

– И чего я надулёнилась этого чая? Нужно было эскиз сначала доделать, а потом уже отвлекаться… – костерила сама себя. – Юбки ещё эти шуршащие. Турнюр.

От отчаяния стала читать стихи. Просто так. Сама себе, чтобы хоть как-то успокоиться и не паниковать. Меня же постоянно беспокоили. Кто-нибудь непременно должен был придти проверить Любушку.

Выбор мой пал на самые подходящие, как мне показалось, строки Поля Верлена, которые я начала проговаривать вслух, как мантру:

Я не люблю тебя одетой,

Лицо прикрывши вуалетой,

Затмишь ты небеса очей.

Как ненавистны мне турнюры,

Пародии, карикатуры

Столь пышной красоты твоей!

Глядеть на платье мне досадно

Оно скрывает беспощадно

Все, что уводит сердце в плен…

Но продолжить мне не удалось, потому что за меня это сделал тот, кто вошёл в комнату, пока я выглядывала в окно, надеясь, что кто-то меня увидит.

– И дивной шеи обаянье, и милых плеч очарованье, и волхование колен, – раздался голос Петра прямо у меня за спиной. – А вы полны сюрпризов, Любовь Егоровна. Откуда знаете такие, кхм, пикантные строки?

– Господи Боже! – почти вскрикнула я, оборачиваясь.

– Не поминайте имя его всуе, – осадил меня Чуприков. – Я, поверьте, далёк от Царства Небесного, и святости во мне, к сожалению, не достаёт даже для того, чтобы обходиться без причастий. Но завтра мы с вами сможем приобщиться к таинству богослужения, посетив утреннюю литургию.

Кто бы мог подумать, что этот сердцеед такой набожный!

– Да нет же! Я не о том. Вы не видели Глашу. Я стучала, звала, но дверь, она… Мне срочно нужно…– тут я запнулась, не зная, как озвучить мужчине свою проблему.

– Умыться? – он, конечно же, заметил, что я вся в чернилах.

– Нет, – пискнула в ответ, кляня всё на свете и сжимая кулаки.

Лучше бы вообще не приходил. Как было ему о таком сказать?

– Не говорите ничего. Я понял.

Пётр подошёл к шкафу, уверенно раскрыл его створки и указал мне на… ночную вазу, которая стояла в самом низу.

– Сами, полагаю, справитесь?

Я покраснела, как рак, закусила губу и кивнула, отводя глаза. Как же мне было стыдно! Не передать.

– Вот и замечательно. А это, стало быть, то, что вы собирались предложить? – Фабрикант сгрёб мои эскизы и чертежи со стола. – Закончили уже?

Я только кивнула.

– Не буду беспокоить. Помощнице вашей передам, что вы её ждёте, – сказал и направился к двери.

Вот так просто. Не стал расспрашивать о моей настоящей подписи, не язвил и не выставлял свои ставшие уже привычными «колючки».

– А как же…

– Всё завтра, Любовь Егоровна. Я и так задержался в вашей комнате дольше положенного. Или хотите, чтобы я составил вам компанию? Мы могли бы почитать стихи вместе. Уверен, господин Верлен был бы польщён, что его поэзию, известную в наше время только в узких мужских кругах, оценила дама.

– Нет, спасибо. Я уж как-нибудь сама, – выдавила из себя, мысленно благодаря его за понимание.

– Fi d’une femme trop bien mise!

Je te veux, ma belle, en chemise,

Voile aimable, obstacle badin,

Nappe d’autel pour l’alme messe.

Drapeau mignard vaincu sans cesse

Matinetsoir, soiretmatin *, – продолжил Пётр, закрывая за собой дверь снаружи.

Я же схватила вазу и торопливо спряталась за ширму. Облегчение не заставило себя ждать, но сразу же на смену ему пришёл ещё больший стыд и… удивление. До меня, наконец, дошло, что Чуприков знал наизусть стихи одного из самых скандальных на то время поэтов. В моём мире они были переведены на русский много позже. Но мистер колючка узнал их в моей интерпретации и прочёл. Более того, он сделал это ещё и на французском. А я… поняла!

– О Dieu! ** – вырвалось у меня.

Кажется, Любушка никуда не пропадала, меня просто к ней подселили. Ведь я отродясь не знала французского и терпеть его не могла. Видимо, какая-то часть дочки торговца Миляева, если не вся целиком, всё ещё находилась в её родном теле. И это стало очень неприятным сюрпризом.

____________________________

* А ну их, дам, одетых модно! Спеши прекрасную свободно, сорочка милая, обнять. Покров алтарной мессы нежной и знамя битвы, где, прилежный, не уставал я побеждать (П.Верлен)

** О Dieu! – О, Боже! (устар. французск.)