Маленькая хозяйка большой фабрики (СИ)

Глава 33 Почитай мне стихи

Апа попросили удалиться, а меня проводили в комнату… Петра.

– Не хочет пострадавший лечиться, Любовь Егоровна. Не подпускает к себе никого. Жар у него, бредит. Микстуру выплёвывает. Небылицы всякие рассказывает, – сообщил мне доктор, открывая дверь в спальню молодого господина.

– А чем я-то могу ему помочь? – поинтересовалась.

– Сейчас сами поймёте, – пропуская меня вперёд, ответил мужчина.

Внутри было свежо: окно приоткрыли для обеспечения доступа свежего воздуха. Пахло травами и чем-то горьким. Здесь имелся рабочий стол со стулом, небольшой шкаф для одежды, полки, заставленные книгами, множество из которых являлись сборниками стихов на французском.

«Надо же! А Дарси-то романтик».

– Уходите! – рыкнул Пётр, когда мы вошли. – Я выпил ваше пойло. Когда уже можно встать, чтобы приняться за работу?

– Пётр Карпович, вам покой нужен. Подниматься с постели нельзя как минимум неделю-две, – спокойным тоном ответил ему доктор.

– Вы в своём уме? У меня производство встанет, – Чуприков принялся старательно выпутываться из одеяла, которым его укрыли.

Меня он просто не заметил, так как я юркнула за широкую спину эскулапа.

– Как я отцу в глаза буду смотреть? Он только-только передал мне управление фабрикой. Вы хоть понимаете, какая это ответственность? Давайте, штопайте, накладывайте гипс или что там у вас ещё и ставьте меня на ноги.

На удивление, Пётр всё же сел на постели и даже спустил на пол ноги, но тут же скривился от боли и сжал кулаки. Он всё ещё был бледен, отчего румянец, свидетельствующий о жаре, становился более заметным, на лбу повязка, холодный пот покрывал шею, грудь, руки. Остального я не видела, так как на мужчине была надета длинная ночная сорочка.

– Вы, кажется, упоминали свою невесту? – спросил доктор, подавая мне знак выйти. – И не раз. Хотели её видеть?

– Нет! – едва ли не вскрикнул Чуприков и зашипел, жмурясь. – Только не её. Приставьте ко мне кого угодно, только не…

– Это ещё почему? – не выдержала я и выскочила из своего «укрытия».

Если до этого Пётр был бледен, то теперь стал походить на выбеленное полотно. Уставился на меня так, будто привидение увидел и, кажется, забыл, как дышать.

– Люба? – зачем-то уточнил он.

Ну точно бредит. Думает, что я ненастоящая?

– Она самая, господин ёжик! Я, как погляжу, даже если вас хорошенько приложить, дурь-то не вышибается? – сделала пару шагов вперёд, подходя поближе.

– Вы… почему на ногах? Вам же не велено вставать? – едва ли не шёпотом спросил мужчина, натягивая одеяло, чтобы прикрыться.

– Откуда знаете? – я подошла ещё ближе.

– Я, – прохрипел он, не отводя от меня взгляда, – поинтересовался у господина Ложечкина, – Чуприков кивнул на эскулапа, который стоял у меня за спиной.

– Правда? До того, как стали отказываться от его помощи и грубить? Мне лестно. Благодарю за беспокойство, – я наклонилась к Петру так, чтобы не нависать над ним.

Шаль, наспех наброшенная на халат, который мне дала Глаша, упала на пол.

– Я тоже решила поинтересоваться, – сказала и приложила ладонь ко лбу мужчины. – Господи Иисусе! Горячий какой! – тут же отдёрнула руку, понимая, что жар у него сильнейший.

– Мне, конечно, лестно, что вы обо мне такого мнения, но я не в том виде и состоянии, чтобы слушать ваши незабываемые комплименты и реагировать на них должным образом, – выдал этот зазнайка. – Не могли бы вернуться в свою комнату и приложить все усилия, чтобы поскорее поправиться?

– А то что? Накажете меня?

Взгляд Чуприкова скользнул по моим скулам, теперь уже неприкрытой шее, ключицам, ниже к груди, а затем он просто отвернулся.

– У вас сложилось обо мне неверное мнение. Я никогда не подниму руку на женщину, – прозвучало как оправдание.

– Ваши колкости ранят сильнее слов. Поверьте, уж я-то знаю.

Моё последнее замечание заставило его вздрогнуть и ненадолго задержать дыхание. Мы смотрели друг на друга, практически не шевелясь. Долго бы ещё, наверное, играли в гляделки, если бы дверь комнаты не закрылась, давая понять, что мы с фабрикантом остались наедине.

– Мне жаль, – выдавил из себя Пётр. – Приношу свои глубочайшие извинения, если был груб. А я был. Если обидел тебя своим поведением. А я обидел. И…

– Не прощу! – я выпрямилась во весь рост и сложила на груди руки.

Повисла давящая тишина. Могло показаться, что я злилась, но внутри у меня всё ликовало. Он извинился! Этот невероятно колючий дикобраз признал, что был неправ. В тот момент я не думала о том, чем именно вызвано его раскаяние. Мне просто хотелось петь, плясать и кричать на весь мир: «Видите? Вииидите? А я верила, что где-то глубоко в душе Петра живёт настоящий мужчина, способный признать свои ошибки! Люба не пропадёт и, если не будет им любима, то, по крайней мере, в обиду он её не даст».

– Что же, я могу это понять.

– Не прощу, если не выполните указания господина Ложечника и не ляжете обратно в постель, – выдала я свой ультиматум.

– Люба, тебе бы самой пойти да лечь, а не меня, словно дитя малое, укладывать, – покачал головой Пётр.

– Вот именно. Могла спокойно себе лежать и поправлять здоровье, а вместо этого с тобой тут нянчусь. И всё почему? Потому что тебе на фабрику надо? Зачем? Чтобы там свалиться на глазах у рабочих? Управление можно временно передать кому-то другому. Наверняка у тебя есть кандидат на замену. Тот же Карп Фомич. Уверена, он не откажется пару недель позаниматься тем, чем привык, пока ты не поправишься.

Чуприков бросил на меня колкий недовольный взгляд, а затем смягчился. Постанывая, улёгся в постель. Под его пристальным взглядом я насколько могла аккуратно укрыла его одеялом. Резкое покалывание в спине, и я упёрлась рукой в перину, едва не завалившись на мужчину.

– Ой, прости, чуть под себя не подмяла, – сказала, отстраняясь.

Присела на стул возле постели и перевела дух. Слабость моя никуда не делать, а в спине кололо так, будто меня шампуром ковыряют.

– Хорошо, что никто не слышит. Ваши высказывания ставят меня в неудобное положение.

– Скорее кладут, – улыбнулась я, заметив, что уголки губ Петра дрогнули. – И в очень даже удобное. Вон сколько подушек! Может, хоть они смягчат твой колючий нрав.

Совершенно искренне засмеялась, глядя, как вытянулось от удивления лицо фабриканта.

– Так я прощён? – спросил он, когда я немного успокоилась и перестала морщиться от боли в спине.

– Почти. У меня ещё одна просьба. И я отстану. Обещаю, – подняла с пола упавшую шаль и немного неуклюже в неё закуталась.

– Говори. Только без комплиментов. Боюсь, с меня на сегодня их довольно. Смех, конечно, продлевает жизнь, но если ты скажешь что-то забавное, больно будет, а смешно… разве что тебе, глядя на мои попытки сдержаться и сохранить невозмутимость.

Я ушам своим не поверила. Подумала даже, что Чуприкова подменили, настолько искренне и открыто он со мной общался. Непривычно.

– Ладно. Была не была. Можешь, – я закусила губу, не решаясь попросить, – почитать мне стихи?

Никогда бы не подумала, что мне понравится слушать Верлена в оригинале. Нет. Зацепило именно то, как прочёл те строки Пётр. Его голос, интонации. Уже тогда я поняла, что он не просто зазубрил текст наизусть, мужчина испытывал особенный пиетет к поэзии, а книги в его библиотеке это только подтвердили.

– Хочешь чего-то особенного?

Чуприков не отказал, не возмутился. Задумался, выбирая, что именно мне прочесть. Вот так просто. Взял и согласился.

– У тебя такой голос, что я готова хоть про Фому и Ерёму слушать. Мне всё равно что, – брякнула, совершенно не задумываясь, так как всё ещё не верила, что он и впрямь не против.

Испугалась, что снова сморозила глупость, ведь на несколько секунд в комнате вновь повисла тишина, а Чуприков отвернулся и закрыл глаза.

– Ты невыносима. Просил же без этого, – наконец сказал Пётр, переставая хмуриться.

А затем я услышала строки на французском, которые, конечно же, поняла и узнала.

– Красив язык любой земли.

Венгерок, немок – слышал сам.

Неаполь жительниц своих

Узнает всех по голосам.

Болтуньи есть и там, и сям.

Речист не только Старый Свет.

Объездить можно много стран —

Острот, острей парижских, нет!*

– Господи Боже, это же Вийон, – прошептала. – Намёк на то, что я слишком болтлива, понят. А можно ещё?

И он прочёл. Не одно и не два. Укуталась в шаль, чтобы было удобнее. Меня настолько заворожил приятный голос и грамотные интонации, что я не заметила, как уснула.

– Любовь Егоровна, – услышала голос Глаши где-то над ухом. – Идёмте. Вам бы тоже поспать. В постели, а не на стуле. Я тут с вами уже два часа носом клюю. Доктор заходил, сказал, что не ожидал такого эффекта. Жар как рукой сняло. Просил вас позже поделиться, как вам удалось успокоить больного.

Протёрла глаза и заметила, что на дворе уже стемнело. Пётр уснул, болезненный румянец исчез. Права была Глаша: мужчина мирно спал, и я могла возвращаться в свою комнату. Это я и сделала. Едва легла, как меня снова сморило. Ни снов, ни тревог – ничего не было в моём сне. Только лёгкость и спокойствие.

А на утро, когда я, не без труда, но всё же спустилась к завтраку, меня ждало то, к чему я оказалась совершенно не готова.

___________________________

*Франсуа Вийон «Баллада о женщинах Парижа»