Маленькая хозяйка большой фабрики (СИ)

Глава 40 Почему так мало?

В тот день я так и не написала ни строчки. Всё думала над тем, как лучше ответить, чтобы не показаться невеждой. Всё же культура письма в эпоху Петра и мою разнились, как небо и земля. Такими высокопарными фразами, как он, я не владела, а «Привет, у меня всё хорошо. Возвращайся скорее, мне срочно нужно в Париж!» было бы совсем некстати.

Чуприков так красиво излагал свои мысли, что мне даже стыдно стало за свой словарный запас. У него вообще, на удивление, всё выходило именно так. Красиво. Даже комната обставлена была со вкусом и очень рационально. Шторы подобраны так, чтобы не отвлекать внимания от внутреннего убранства. Книги на полках расставлены по толщине и высоте. Бумаги на рабочем столе аккуратно сложены, перья заточены.

Воспользовавшись случаем, приоткрыла створку шкафа, который стоял тут же в углу. Внутри на вешалках висели костюмы хозяина. Все аккуратно отглаженные (слугами, конечно, но тем не менее даже в этом царил порядок). Протянула руку и коснулась желтого жилета с вышивкой. Ткань оказалась очень приятной на ощупь. Гладкой, но холодной. Когда тот же предмет одежды был на Чуприкове, она буквально горела под кончиками пальцев. Хотя, что и понятно, дело был в тепле его тела. А уж каким горячим оно было под одеждой!

Долго любоваться не стала. В отсутствие хозяина вещи выглядели какими-то забытыми. Для полноты картины здесь чего-то не доставало. Кого-то. Петра.

Вернулась в свою комнату и, сказав, что сегодня хотела бы провести день за чтением книги, заперлась на ключ.

Щёки горели огнём. Сознание то и дело подбрасывало мне совершенно неуместные воспоминания. Вот мы с Чуприковым вальсируем у Миляевых на приёме, он аккуратно держит меня за талию и уверенно ведёт в танце. Вот он скалой нависает надо мной в своём кабинете, опрокинув на крепкий дубовый стол, и поднимает волну мурашек по всему телу, касаясь своей горячей ладонью моего бедра.

И совсем уж некстати ещё одно, самое постыдное: я раздеваю полуживого Петра по его же просьбе. Стараюсь не касаться груди, понимая, что у него, скорее всего, сломано ребро, хотя так и тянет провести рукой по крепким мыщцам и гладкой коже. Закусываю губы, ощущая, как приятно от него пахнет. Меня будто обволакивает этим ароматом.

– Давно у тебя, Люба, мужика не было. Ой, давно! – кляну себя, на чём свет стоит, за не в меру разыгравшееся воображение. – Настолько, что ты на чужого жениха заглядываться стала. Скорее бы домой. Окунуться с головой в работу, привычные будни, закрутить какой-нибудь ни к чему не обязывающий роман, а не вот это вот всё…

И тут я задумалась. Ведь здесь я занята практически тем же. Помогать на фабрике мне в радость, работники привыкли к новой «маленькой хозяйке», как они меня прозвали меж собой, будни перестали казаться скучными и пугающими. Я знала, что ждёт меня завтра, строила планы на следующую неделю, придумывала новые дизайны для упаковок, с радостью расписывала подарочные коробочки для участниц чаепитий. И, пришла пора признаться самой себе, почти не думала о возвращении в свою привычную серую реальность.

В купидоновой клетке было всё, чего мне так не хватало в жизни прошлой. В той ежедневной суете офисно-нервозной гонки, топливом к которой служило моё личное время, уходящее в никуда, а призом… пинок под зад от начальника, которого я и удостоилась в итоге. Здесь же мне были рады только потому, что я вносила посильный вклад в жизнь и развитие фабрики, улыбались, дарили тепло и, кто бы мог подумать, читали стихи на французском! Пусть и не мой возлюбленный, но, чего греха таить, шикарный мужчина.

Настроение испортилось. Мысли превратились в какое-то подобие броуновского движения. Взяла в руки перо и чернила и стала чертить свои геометрические схемы, чтобы хоть немного забыться. И это помогло. Мне стало легче.

Сменила лист на новый и стала просто рисовать. Штрих. Ещё один. И вот уже на меня с бумаги смотрят знакомые глаза. Серьёзные, но без тени надменности, к которой я успела привыкнуть. Тонкий прямой нос, чувственные губы, волевой подбородок. Рука сама выводила линию за линией. Даже жилет, которым я украдкой любовалась этим вечером, оказался уместен, равно как и излюбленный аксессуар человека на портрете – шейный платок.

Осунувшийся, как в ту ночь после несчастного случая, исхудавший, но всё такой же привлекательный на меня смотрел Пётр Чуприков.

– Что-что, а рисовать я всегда умела. Особенно если изобразить нужно было что-то дорогое сердцу, – вздохнула, откладывая получившийся портрет и устало потёрла переносицу. – Или кого-то.

Письмо фабриканта затронуло какие-то струны в моей душе. Вернуло в реальность, от которой я отгородилась работой на фабрике и организацией чаепитий. Пётр должен был вернуться домой, как и я. И, как бы не пыталась избегать мыслей об этом, я ждала его. Переживала, что с ним что-то случится. И, конечно же, дело было в том, что он остался единственным проводником в мой мир. Единственным…

Убрала получившийся портрет в книгу, сменила одежду на ночное платье и уставшая от вороха тяжелых мыслей легла спать. Раньше положенного, но никто не сказал мне ни слова, не побеспокоил.

А на следующий день мне привезли подарок, о котором писал Чуприков. Невероятной красоты жакет из тёмно-фиолетового бархата и жилет к нему с оборками из той же ткани. Само собой, я тут же всё примерила. Глаша даже юбку мне подобрала под этот комплект.

Жилет оказался довольно тугим, но, несмотря на это, застегнулся без проблем и подчеркнул все достоинства Любиной фигуры. Лишний раз залюбовалась тем, как Миляева была хороша. А в подарке жениха так вообще глаз не оторвать.

Стоя у зеркала и разглядывая её тонкую талию, шикарные пшеничные волосы и большие голубые глаза, я, наконец, решила отправить от её лица ответ Петру.

« Здравствуйте, Пётр Карпович.

Я — не великая мастерица писать красивые письма. Но не отблагодарить за подарок просто не могу. Большое спасибо за великолепные предметы гардероба. Непременно буду носить.

Желаю тебе (зачёркнуто) вам скорейшего выздоровления и возвращения домой. Здесь вас все ждут. На фабрике прибавилось рабочих, производство наращивает объёмы. Новый урожай яблок подоспел, и работа кипит. Из садов везут подводы с косорыловкой, которая складируется в погребах и хранилищах.

Карп Фомич день и ночь пропадает в садах и на фабрике. Ваша матушка занята новой идеей по популяризации пастилы. Даже Агния заходила поинтересоваться, как у вас дела ».

Тут я безбожно лгала. Ни разу зазноба Чуприкова не спросила о том, как его дела, не пришла на фабрику. Я её вообще с того дня больше не видела. Но решила, что Петру было бы приятно узнать, что не безразличная ему женщина его ждёт, чтобы у него был стимул поскорее поправиться и вернуться домой. А что может воодушевить мужчину больше, чем скорая встреча с любимой?

« Спасибо за разрешение брать книги из библиотеки. Они чудесны. Будет что почитать вечерами. Некоторые сборники уникальны. Никогда о таких не слышала.

На этом, пожалуй, всё. Описать работу швеи не могу. Слишком уж у меня слог топорный. Не в пример вашему. Просто приложу портрет, нарисованный на скорую руку с зеркала. Это мне удаётся куда лучше, чем витиеватая проза. Ещё раз спасибо за подарок. Поправляйтесь.

Любовь

P.S. Быть вдалеке — увы! — горчайшая из бед!

Мы пишем каждый день, и пишут нам в ответ…

Мы в памяти своей воссоздаём движенья,

Звук голоса, лица черты и выраженья,

И мысленно ведём беседы за двоих…

Но письма, но мечты… не утвердишься в них!

Как сердцем ни стремись, даль остаётся далью,

Она бледна, смутна и отдаёт печалью…»*

Выбранное стихотворение Верлена показалось мне подходящим и не слишком откровенным.

В тот же день передала конверт с нарочным на почту и, если честно, настолько завертелась в круговороте дел, чаепитий, рисования, что лишь однажды задалась вопросом о том, как долго идёт письмо, и когда можно ждать на него ответ.

Дни шли, а весточек всё не было. Я успела прочесть пару сборников из библиотеки Петра, и следующей на очереди оказалась очень занимательная книга под названием «Искусство успешных продаж и цветосочетание». Французское издание десятилетней давности. В ней говорилось о том, как грамотно использовать сочетания различных цветов в рекламных листовках, чтобы увеличить продажи товара.

Эта тема настолько меня заинтересовала, что я погрузилась в чтение с головой. Каждая глава раскрывала тайны одного определённого цвета и того, с чем и как лучше его сочетать по мнению маркетологов того времени. Страница за страницей оставались позади, пока на очередной из них я не споткнулась об один неизвестный мне ранее факт.

« Глава 8. Фиолетовый » – гласила надпись в самом начале. А дальше пара параграфов и те самые строки, которые заставили меня задуматься:

« Фиолетовый цвет в одежде может иметь разные значения в зависимости от оттенка и контекста. Чувственность, нежность и романтика. Светлые оттенки символизируют мягкость и нежность, а тёмные и насыщенные – интимность и страсть».

– Быть такого не может! – вспомнив, какого цвета был подарок Петра, я чуть книгу из рук не выронила.

– Можно? – в дверь моей комнаты постучалась Авдотья Петровна. – Я тут тебе кое-что принесла, Любушка. Сегодня передали. Петруша попросил, как привезут, приложить к подарку записку. Она у меня уж давно лежит, но он велел не отдавать без коробочки. Ты читай, читай. Оставлю тут. Личное ведь.

Женщина оставила небольшой сверточек на чайном столике и, загадочно улыбаясь, подошла к двери.

– Ах, да. Если хочешь что-то передать, то пиши сегодня. Карп Фомич разрешил мне навестить Петрушу. Завтра запрягут повозку. Одним днём к нему хоть съездить, пока дожди не начались.

Чуприкова ушла, мурлыкая себе под нос какой-то романс. Естественно, она была рада. Ведь совсем скоро ей предстояла встреча с сыном.

Отложив книгу, я тут же принялась открывать подарок. Упаковочная бумага. Плотная коробочка. Внутри завёрнутая в мягкий фиолетовый бархат шикарная заколка для волос с камнями того же цвета, что и подаренный ранее Петром жакет.

– Дорогущая, наверное, – принялась искать сопровождающее украшение послание.

На этот раз Чуприков оказался краток. Всего пара строк, по которым я быстро пробежала глазами.

« Здравствуй(-те) зачёркнуто , Люба.

Мне душу странное измучило виденье,

Мне снится женщина, безвестна и мила,

Всегда одна и та ж и в вечном измененьи,

О, как она меня глубоко поняла… »**

– И всё? – подосадовала я. – Почему так мало?

Схватила лист бумаги и перо и принялась писать ответ. Украшение, конечно, было прекрасно, вот только оно казалось лишь дополнением к посланию со значимым, но очень скудным содержимым. Мне срочно требовалось ещё! Больше строк, больше слов. Больше… смысла, которого резко стало не хватать. В душе образовалась огромная дыра, заполнить которую могли только размашистые красивые буквы, написанные знакомой рукой. Если бы что-то случилось, разве бы матушка не сказала? Значит, всё в порядке. Она же едет в Москву его проведать, а не потому, что ему стало хуже?

Почему фиолетовый? Что значат его подарки?

– Почему так мало, Чуприков? – сказала и поняла, что вывела тоже самое на бумаге.

Разозлилась на себя, на то нетерпение, которое меня охватило, на внезапное желание получить больше. Скомкала лист и бросила его в угол. Резко встала с места и пошла за Авдотьей Петровной. Нашла её в гостевой, где она раздавала распоряжения слугам на завтра.

– Можно мне с вами, матушка? – выпалила и затаила дыхание в ожидании ответа.

___________________________

* Поль Верлен «Быть вдалеке – увы! – горчайшая из бед!»

** Поль Верлен «Сон, с которым я сроднился»