Маленькая хозяйка большой фабрики (СИ)

Глава 43 Втюхалась?

Любовь Маркова

Чуприков. Меня. Поцеловал.

Находясь в здравом уме. Апа рядом не было. Совершенно точно. Даже выбежала на улицу «воздухом подышать», хотя на самом деле проверить, когда в палату очень кстати прервав наш разговор, зашла Авдотья Петровна.

Я тоже, конечно, хороша. Увидела карточку Орлова, жена которого мне все уши прожужжала, как было бы здорово, если бы мой жених наконец согласился повезти на международную выставку известную коломенскую пастилу, и брякнула про Париж. Хотя нет, про город не сказала ни слова. И мужчина, не будь дураком, понял меня именно так, как это прозвучало.

Шутка ли? Столько времени в госпитале валялся один. Ни женского общества, ни Агнеши под боком. Совсем крыша у него накренилась. Да так, что чуть и мою следом не прихватила. Я и сама была в малюсеньком шаге от того, чтобы ответить на горячий требовательный поцелуй. Как же мне этого хотелось! Хвала провидению, что именно это меня и испугало. Желание впиться в его губы, простонать его имя, обхватить ногами за пояс, а руками за плечи и прильнуть всем телом вселило в меня настоящий ужас, ведь, во-первых, это сделало бы ему хуже, если бы заново не сломало почти зажившее ребро, а, во-вторых, приравняло бы меня к той самой Агнеше, ворующей Петра и его чувства у хозяйки тела, в которое я попала.

Стоило Чуприковой услышать о том, что её сын надумал венчаться, она принялась без умолку рассуждать, кого нужно пригласить, и какие подарки просить для молодых. То и дело порывалась обнять Петра, но в последний момент останавливалась, помня о том, что врачи не советовали этого делать.

Мне даже совестно стало. Мать, радующаяся за сына, сдерживалась и не давала волю чувствам и рукам, а я, посторонняя попаданка из другого времени и мира, распустила не только их, но и язык. Хотя нет, при поцелуе я придержала его там, где надо, хотя очень хотелось пуститься во все тяжкие.

Будто спятила, когда Пётр приложил мою ладонь к своей груди. Провела пальцем по крепким, несмотря на недели, проведённые в больнице, мышцам. Его горячая кожа пылала от моих прикосновений, а сама я, кажется, впала в какой то транс и ни за что не хотела отнимать руку. Вообще ничего и никого, кроме него, не хотела. Позорище!

Сам Чуприков всё оставшееся время был мрачен и хмур. Молчал и лишь изредка отвечал на вопросы матери, не сводя с меня потемневшего взгляда. О переданном от Агнеши послании, что странно, даже не вспомнил. Конверт так и остался в кармане его жилета, брошенного на пол где-то в углу палаты.

Прощание вышло каким-то скомканным и неловким. Я старалась не смотреть ему в глаза и что-то мямлила невпопад. Было стыдно за свои действия и далеко не пуританские, не соответствующие этой эпохе, внезапно нахлынувшие желания. Поэтому я просто сбежала, так как, задержись ещё немного, непременно искусала бы все губы в кровь от неловкости.

«Эх, Люба! Взрослая женщина, а ведешь себя как нецелованная влюблённая дурочка!» – подумала, когда мы уже ехали обратно в Коломну.

Дурочка, конечно! Несомненно. Но чтобы влюблённая?

Мамочки мои, да я же втюхалась в Чуприкова! У меня голова отказывалась работать, когда он рядом, руки тряслись, дышать было нечем. А уж как глянет или, не приведи Боже, поцелует, так вообще, пиши пропало. Я же чуть не запрыгнула на него прямо в больничной палате. Никогда со мной такого не было. Даже будучи в отношениях, всегда сохраняла трезвость ума и не позволяла себе таких вольностей вне дома. Да и там не могла, потому что парень мой был из того же теста, и кроме «по-быстренькому ночью с выключенным светом» его больше ничего не интересовало. Даже в щёчку меня на людях ни разу не чмокнул. Говорил, что неприлично это. А может, просто не любил?

– Как же хорошо, что ты надумала поехать, Любушка, – вырвала меня из моих мыслей Авдотья Петровна.

Она всю дорогу говорила о свадьбе, гостях и прочем, но так как я почти никого из них не знала, просто пропускала всё мимо ушей и дакала невпопад.

– Петрушу повидали, о свадьбе договорились. Никогда ещё его таким не видела, – довольно констатировала Чуприкова.

– Мрачным? – буркнула я, подпрыгивая на своём месте, когда бричка наехала колесом на очередной ухаб.

Чем больше их становилось, тем меньше оставалось ехать. На самом выезде из Коломны поутру нас трясло, как в турбулентной зоне. Если судить по частоте подпрыгиваний, ехать оставалось не больше четверти часа. Солнце только-только село, возница правил лошадью впотьмах, поэтому разглядеть реакцию Авдотьи Петровны я могла с трудом.

– Нет, конечно. Он же с тебя глаз не сводил. Я ему про Колокольниковых, про Мичуриных, а он только «На твоё усмотрение, мама» или «Зови, кого посчитаешь нужным». Сомневаюсь, что вообще меня слушал. Удачно, стало быть, поговорили? – поинтересовалась, наконец, она.

Не прошло и четырёх часов после того, как мы выехали из Москвы, как она вдруг решила уточнить.

– Да. Удачно. Спасибо, что взяли меня с собой. И за то, что познакомили с княгиней, тоже. Она замечательная женщина, – не зная, что ещё сказать, ответила я.

– Не за что, милая. Тебе пригодится. Связи в наше время решают всё. Будь то Москва или столица, власть имеющие знакомые никому никогда не мешали, – отмахнулась женщина и зевнула, прикрывая рот ладонью.

– Устали вы. Поездка выдалась не из лёгких. Вот приедем и каааак спать завалимся, каааак проспим целые сутки, – улыбнулась я, а Чуприкова засмеялась.

– Любушка, милая. Какое же сокровище моему сыну досталось. Хвала Богу за то, что ты такая открытая, добрая и талантливая. Никогда не устану этого повторять. Кстати, вот. Держи, – женщина протянула мне ту самую карточку князя Орлова. – Петруша сказал, что ты поймёшь.

На обратной стороне, там, где раньше ничего не было, было что-то выведено. Но что именно, разобрать я не смогла.

Сердце зашлось. Тут же захотелось спросить, когда он успел это написать. Был ли обижен на моё глупое поведение? Хотя, что это я? Разве такого, как Пётр Чуприков, вообще можно чем-то обидеть? Это его прерогатива оскорблять чувства ближних.

Оставшиеся десять минут езды до дома и фабрики на Полянской показались мне вечностью. Изъёрзала всё сиденье и измяла всю юбку в нетерпении. А когда возница наконец обратился к хозяйке: «Пррррр! Приехали, барыня!» – выскочила из повозки первой и, здороваясь второпях с вышедшими нас встречать слугами, припустила к дому. Как оказалась в общей обеденной, сбросила шаль, защищавшую меня от вечерней осенней прохлады, а за ней и сапожки, не помнила. Важно было поскорее прочесть послание.

Схватила свечу со стола и поднесла к карточке.

«Третья полка сверху, восьмая книга, страница 49, четвёртая строка,» — гласила надпись знакомым почерком.

– Любовь Егорна, вам нехорошо? В дороге плохо стало? Вы чего такая шебутная-то? – нагнала меня Глаша.

Но ответом я её не удостоила. Отправилась за расшифровкой в комнату Петра.

Руки тряслись. Я даже не догадывалась, что можно так сильно хотеть прочесть чужие… мысли? Чувства? Что там?

Книгу, указанную в записке нашла быстро. Евангелие от Иоанна. Открыла.

Глава 9, стих 25:

«Он сказал им в ответ: грешник ли Он, не знаю; одно знаю, что я был слеп, а теперь вижу».

О том, что имел в виду Пётр, оставалось только гадать. Но мне хотелось верить, что он, наконец, понял: дома его ждут и любят. Можно уже сбросить свои колючие иголки и стать помягче с окружающими. Ну или для начала хотя бы с Любой. Ведь, если Ап тут ни при чём, тот поцелуй предназначался именно ей.

Стало одновременно и радостно за Миляеву, и как-то неприятно. Ведь на письма фабриканта отвечала не она. Не она терпела его шпильки и мирилась с надменностью с тех самых пор, как Купидон выдернул меня из моего мира и поменял с ней местами. Хотя, поменял ли, это ещё вопрос. Я же откуда-то знаю французский, умею шнуровать корсеты и прекрасно осведомлена о том, какие именно подушки нужно поддевать под какие юбки, чтобы те казались объёмнее.

Пообещав себе завтра же поговорить с Апполинарием, я устало поплелась в свою комнату. В доме стояло оживление. Барыня вернулась. Слуги сновали туда- сюда, суетились, помогали снять чемоданы с козел: само собой из Коломны в Москву и обратно без гостинцев Чуприкова не ездила. Туда возилась пастила, а обратно – дорогущий чай и специи, которых на городском базаре было не достать. Когда только успела? Пока мы с Петром… «общались»?

Мной никто не заинтересовался. И слава Богу. Хотелось просто плюхнуться в постель в чём была и отключиться. Пятая точка болела от тряски на ухабах и многочасовых переездов, голова раскалывалась от вороха однотипных мыслей вкупе с впечатлениями от видов старой Москвы, губы… снова горели огнём, будто я не пять часов назад целовалась с Петром, а только что. Искусала на свою беду, теперь расплачиваться.

– Любовь Егорна, давайте хоть раздеться помогу. Куда ж вы прямо в дорожном-то? – заметив мой настрой, предложила Глаша. – Вам там записку передали. Я на столе оставлять не стала. Мало ли, что-то личное. Вот.

Очередной листок бумаги лёг мне в руки. Что-то многовато их за сегодня. Не хотела читать. Так и оставила бы до завтра, если бы не сургучная печать, которую тут же узнала.

– То неделями ничего, а то всё и в один день? – спросила, видимо, у Вселенной, так как служанка явно ответа на этот вопрос не знала.

Надломила плотный коричневый кругляшок и достала записку.

«Здравствуйте, Любовь Егоровна.

Буду краток. Хотите вернуться домой, не дожидаясь Парижской выставки и апреля 1867 года? Если ответ да, можете найти меня в любой день недели в полдень. В моей лавке на городской площади.

И.Ф.К.»

– Ну, уж нет! На сегодня с меня хватит, – я демонстративно закатила глаза, чем знатно удивила Глашу, уставившуюся на меня с любопытством. – Ничего срочного. Тут написано, что… меня подождут. Давай-ка переодеваться и баиньки. А обо всём остальном я подумаю завтра.

Порвала на мелкие кусочки записку, положила на блюдце и подожгла. Глаза слипались, стоять больше не было мочи: то ли ноги не держали, то ли давил груз мыслей и забот. Не прошло и десяти минут, как я уже спала и видела добрые сладкие сны. О старой белокаменной Москве, о чаепитиях на Арбате. И не было там ни Чуприкова, ни И.Ф.К, ни Купидона. Только нега и аромат пастилы с корицей, который успел мне полюбиться и, кажется, въелся в самую душу так, что теперь и не вывести.