Маленькая хозяйка большой фабрики (СИ)

Глава 36 ЛЮБА-я другая

Пётр Чуприков

Я никогда не сомневался в словах своего духовника. Отец Александр много раз выручал меня мудрым советом и помогал найти умиротворение, когда это было мне больше всего необходимо. Вот и в тот день, будучи отвергнутым самой прекрасной, как мне тогда казалось, женщиной на свете, я пришёл к нему на исповедь, чтобы не наломать дров и не скомпрометировать себя навязыванием после отказа перед всем честным народом.

Утончённая столичная нимфа ясно дала мне понять, что пропадающий днями и ночами на семейной фабрике «смазливый разнорабочий, не знающий новомодного англицкого языка и увлекающийся допотопной поэзией лягушатников» ей не пара, и бросать свет ради переезда в “Коломенскую глухомань” она не намерена. Звали её Любовь Галицина.

Прошло совсем немного времени, и началась та самая кутерьма с дочкой купца Миляева. Я настолько на ней зациклился, что не связал эти два совпадения. Но теперь ясно видел разницу между тремя девицами, носящими одно и то же имя. Почему тремя?

– Не от мира сего это юное создание, – сказал мне отец Александр после того, как исповедал Миляеву. – Но послана она тебе в помощь, а не в искушение. И душа у неё светлая, какую поискать.

– Что значит, не от мира сего? – удивился я.

– А то и значит. Любовь Миляева уже не та, что прежде. Знаю, что говорю. Встречал я дочку торговца галантереей раньше. Будь то умственное или от природы, – духовник постучал себя указательным пальцем по лбу, намекая на то, что девушка не в ладах с головой или страдает ментальным расстройством, – не от лукавого это, а от Господа Бога нашего. А главное – намерения у неё благие. И тобой, и вашим семейным делом она дорожит. Хорошей супругой будет и помощницей в делах. Только с особенностями своими.

Успокоил – так успокоил. В то, что девушка не затаила обиду и не строит козни, я поверил, а вот в то, что передо мной всё та же Люба Миляева, слегка тронувшаяся умом, но всё же она – нет. Та, что приехала в дом Чуприковых, совершенно точно была не дочерью торговца галантереей. То же тело, те же голубые глаза, но в них не просто глупое обожание, которое я видел, когда рядом оказывалась очередная малолетняя девчонка, возомнившая меня своим Онегиным или подобная им дурочка с Сущёвской, а острый ум, находчивость, заинтересованность не во мне, а в достижении результата.

И это одновременно пугало и интриговало до такой степени, что мне даже стало обидно, что в этих бездонных ясных глазках не было ни капли симпатии. Только холодность и расчёт. Так и хотелось увидеть в них что-то более тёплое.

Именно об этом я думал, когда возился с перепуганной клячей, угодившей в реку вместе с подводой. А после, когда чуть не отдал Богу душу и не захлебнулся в холодной воде, и вовсе решил, что и сам спятил, увидев, как моя невеста ухнула в пучину с того парома.

Нырнул за ней, ещё не до конца веря, что мне не почудилось. И, как оказалось, не зря. Потому что не сделай я этого, сам бы сгинул в том бешеном потоке. Хотя, может, на берег и выбрался бы, но меня навряд ли нашли бы вовремя.

– Любая другая не бросилась бы, как оглашённая, в грозу на другой конец города, чтобы проверить, не убился ли ты , – слова Миляевой то и дело всплывали в сознании, пока меня везли домой. И после, когда пришёл лекарь и сообщил, что дела мои… неважнецкие и, «скорее всего, придётся в большой город везти».

Люба не раз предлагала помощь на фабрике. Её эскизы были не просто годными, они виделись мне перспективными и новаторскими. Стараясь не думать о боли, причиняемой полученной травмой, рисовал в воображении новую упаковку. Думал, где бы заказать исходный материал хорошего качества. Вот только почему-то перед глазами то и дело возникала не плотная бумага, требующаяся для изготовления коробочек с оттисками и ручной росписью, а разгорячённое девичье тело, едва-едва скрытое сырым полупрозрачным исподним. Слышался нежный тонкий голосок, читающий Верлена.

Подумать только! С виду скромница-девица, а поэзию читает далеко не пуританскую. Я по пальцам мог пересчитать коломенских господ, которые знали эти строки, да ещё и в переводе. Такое можно было цитировать разве что на закрытых встречах, на которые дамы не допускались. И то не каждый осмелился бы прочесть не в оригинале. Миляева же делала это настолько непринуждённо и естественно, будто не считала фривольные строки таковыми.

А как она краснела! Как кусала пухлые губки, стесняясь попросить ночную вазу! Господи Боже, она чуть меня самого в краску не вогнала, переступая с ноги на ногу и сминая юбку в нетерпении. Никогда в жизни не попадал в подобные ситуации с дамой. Свидания – да, флирт – сколько угодно, танцы – до упаду. Но чтобы такое?

Ложечкин тоже хорош! Привёл девушку в мою комнату, чтобы она уговорила меня не подниматься с постели. Хорёк! Знал, что я не посмею показаться даме в одном исподнем, что это неподобающе и просто стыдно. А она что же? Просто взяла и пришла! Сама бледная, как смерть, под глазами синяки, слабая, уставшая, но какая же красивая. Так бы и смотрел, не отрываясь.

Явилась, в пару шагов оказалась рядом и положила свою тонкую холодную ладошку мне на лоб. Легче не стало. Если до этого у меня был просто жар, то в тот момент меня словно из ушата кипятком окатило. Ей Богу, забыл, как дышать. Ещё и эти её постоянные колкости и упрёки. Сказал, чтобы прекратила отвешивать мне свои несуразные комплименты, а сам только и ждал, когда она сморозит очередную глупость или… выдаст что-то двусмысленное, компрометирующее, несвойственное девице её круга и положения.

– Сколько их таких? А ты один! Понимаешь? Что бы я без тебя делала? Как бы достигла своей цели? Глупый! Глупый колючий ёжик! – тут же вспомнил её слова.

Никто не говорил мне ничего подобного. Ни одна из тех, с кем я крутил мимолётные романы не бросилась бы к моей постели, не стала бы сидеть со мной несколько часов к ряду просто потому, что «я такой один». И уж тем более, слушать поэзию с живым интересом, сохраняя при этом холодность. Как такое было возможно, сам не знаю.

Я прекрасно видел, что Любовь не испытывает ко мне ничего, кроме некоего подобия сестринских чувств. Она попросила прочесть ей стихи не для создания романтической обстановки, а чтобы просто их послушать и, заодно, не дать мне встать с постели и рвануть на фабрику в таком состоянии. Умная, расчётливая, холодная и чертовски талантливая женщина.

Тогда-то я и понял, что и она не одна из многих. Не любая другая, а единственная. Особенная. И плевать мне, кто её послал мне в помощь – Бог или сам Дьявол. Я заполучил в свои руки настоящее сокровище и не намерен был его лишаться. Поэтому и пригласил Бернтгольца, чтобы оставить заместителей на время своего отсутствия. Отец бы непременно согласился, ведь производство – это в первую очередь его детище, а вот Люба…

Мне нужно было дать ей то, чего она так хотела. Доступ к товарам и упаковке. Чтобы была занята делом, пока меня не будет. Я должен был быть уверенным, что сокровище, которое мне досталось, не украдут другие и, что ещё важнее, что оно само никуда не денется. А уж о том, как сделать так, чтобы оно стало моим навсегда, а не только до поры до времени, я решил подумать, пока буду валяться на больничной койке в Москве.

– Сколько времени уйдёт на лечение? – спросил у доктора, который осмотрел меня по прибытии в большой город.

– Месяц-два, – буднично ответил он. – Если будете прилежным больным, то, возможно, меньше. Надо же, как хорошо вы перенесли перевозку! Я, признаюсь, думал, что у вас внутреннее кровотечение откроется от тряски.

– Мне нужно обратно. Как можно скорее. Если для этого потребуется месяц лежать пластом, вставая только по нужде, или давиться микстурами, я готов это сделать. Два – непозволительная роскошь.

– Боитесь упустить драгоценное время сбора урожая? – поправил очки белобородый эскулап.

– Боюсь. Но не время. Его я уже упустил предостаточно.

– Что же тогда?

– Женщину, уважаемый. И имя ей… Любовь.