Маленькая хозяйка большой фабрики (СИ)

Глава 42 Возьми меня!

– Пётр Карпович? – нерешительно заглядывая в палату, спросила моя невеста. – Я не побеспокою?

Само собой я не стал рассиживаться на постели и открыл долгожданной гостье дверь.

– Здравствуй, Люба. Не побеспокоишь. Проходи, – впустил девушку внутрь, а сам отметил, что она надела и подаренный мной жакет и заколку.

Как же ей всё это шло! Никакой портрет не смог бы передать той живой красоты, которая предстала перед моими глазами. Тугая жилетка, стянувшая тонкий стан и подчёркивающая все достоинства девичьей фигуры, пышная юбка, шуршащая складками при ходьбе, небольшой фиолетовый кулон на серебряной цепочке, которым она дополнила образ. Идеальное сочетание.

– Можно ведь на ты, да? – замялась Люба, проходя в палату, и заметно расслабилась, когда я кивнул. – По тебе и не скажешь, что ребро сломано.

– Было сломано. Почти срослось. Мне заметно лучше. Благодарю за беспокойство и за то, что приехала навестить, – улыбнулся ей, понимая, что не в силах сохранять привычную мне холодность.

Одно лишь её присутствие рядом дарило какое-то странное чувство лёгкости и счастья. Хотелось улыбаться без причины и ни за что не отводить от неё глаз. И почему я раньше не замечал, как она хороша? Куда смотрел?

– Может, пройдёмся по внутреннему саду? Доктор разрешил мне выйти ненадолго, – не хотелось держать её взаперти. Да и в палате обстановка располагала разве что к унынию.

– Давай. Тебе помощь не нужна? Ты хромаешь, – заметила Люба.

– Это пройдёт. Помощь не требуется, я в состоянии пройти пару десятков метров, уж поверь, – сказал, а сам подумал, что безбожно лгу, но отчего-то мне хотелось казаться сильнее и выносливее в её глазах.

Не мог я ударить перед ней в грязь лицом. Не желал вызывать жалость к себе. Мне нужно было другое. Хотелось видеть ту влюблённость и преданность, которая блестела в них раньше, когда она ещё не была Любовью Марковой. Но та Люба будила в моей душе только низменные желания, заставляя задуматься о привороте, а эта волновала душу и разум.

О том, что эскулапы пожурили меня за жилет, тоже упоминать не стал. Времени мне дали от силы час, из которого половина была потрачена на ожидание. И теперь я не намерен был терять ни минуты.

– Тебе очень идёт этот цвет, – сказал, когда мы добрались до внутреннего сада при больнице. Медленно, но мы всё же туда вышли.

– Спасибо. Не подскажешь, почему выбрал именно его? Откуда узнал, что он мой любимый? – спросила она, повергая меня в ступор. Ведь я этого не знал. А затем продолжила: – Решила, что раз подарено, то стоит носить. В свет выходить особо некогда. Работа на фабрике кипит, а тут такой повод подвернулся Москву посмотреть. Интересно, какой она была. У нас-то всё иначе, – разглядывая колонны на здании, призналась мне гостья.

– Где это у нас? – не понял я.

Девушка не ответила, продолжила идти рядом и любоваться деревьями, лавочками, стоящими то тут, то там. Чем угодно, лишь бы не встречаться со мной взглядом. Это расстраивало, ведь мне просто необходим был зрительный контакт, потому что о тактильном я пока мог только мечтать.

– Не бери в голову. Это я так, рассуждаю вслух. Так тебе лучше? Что говорят врачи?

Она взяла меня под локоть, доставляя небольшой дискомфорт, но при этом становясь ближе, поэтому вида я не подал, и мы зашагали по садовой дорожке.

– Неделя-полторы, и меня выпишут. Вернусь домой, к любимой…

– Ой, кстати об этом. Агния тебе передала, – девушка достала из кармана конверт и аккуратно вложила его мне в карман. – Сказала, там смета и личное послание.

– …пастиле, – закончил я то, что хотел сказать, глядя на белый бумажный уголок, торчащий из складки жилета. – Так ты знаешь?

– Конечно. Я тебе больше скажу, об этом почти вся Коломна судачит. Но ты уж, будь добр, старайся это не афишировать.

Люба говорила о делах дома помощи бесприданницам как о чём-то постыдном. Стало даже любопытно, не случилось ли чего-то порочащего мою репутацию, пока я тут бока отлёживал.

– Почему же? Ничего компрометирующего в этом не вижу.

– Пётр Карпович! – окликнула нас одна из сестёр милосердия. – Вам передали, чтобы ворочались в палату. Время истекло.

– Какое такое время? – удивилась моя гостья. – Тебе на процедуры пора или ещё куда? – посмотрела, наконец, на меня своими большими голубыми глазами так, что я невольно сглотнул невпопад и закашлялся.

Адовы муки! Это было худшим, что могло случиться. Тянущая боль, к которой я уже почти привык, ни в какое сравнение не шла с той, которую я испытывал, стоило мне резко вдохнуть полной грудью или начать кашлять. Перед глазами всё поплыло.

– Люба, – охрипшим и каким-то не своим голосом обратился к запаниковавшей красавице, – мне бы обратно. И прилечь.

– Конечно. Идём, я помогу, – тут же ныряя мне под руку и давая опереться на себя, она напомнила мне, что я ей обязан жизнью.

До палаты дошли молча. Я пытался не раскашляться снова, а моя помощница, кажется, даже дышать старалась через раз, чтобы не сделать мне больно.

– Вот, пришли, – сказала, когда мы вернулись в уже опостылевшие мне четыре стены. – Что сделать? Говори?

– Ничего не нужно. Если тебя не смутит, я бы хотел расстегнуть жилет, а ты расскажи мне что-нибудь. Что угодно, – попросил и отвернулся к стене, чтобы высвободиться из удушающего плена самого, на мой взгляд, безобидного предмета моего гардероба, ставшего опасным для моего здоровья.

– Что рассказать? А! Знаю! Я сегодня познакомилась с княгиней, представляешь? Настоящей. Она – супруга того самого князя Орлова. Пока ждала твою матушку, так нервничала, что не могла найти себе места, – затараторила Люба, подходя к столу у окна.

Руки не слушались. Дышать стало труднее. Одна пуговица. Вторая.

– Чёрт побери! – выругался, не в силах справиться со следующими.

– Что у тебя там такое? Дай посмотрю, – тут же подбежала ко мне девушка и, сообразив, что именно нужно было сделать, принялась ловко высвобождать золочёные кругляшочки из петелек.

Потянула за краешек шейного платка, избавляя меня и от него и так же быстро, как и с предыдущими, справилась с пуговицами на рубашке.

– Ой, что это? – её тонкие пальчики прошлись по моей груди и бинтам, порхнули по перетянутому ими торсу ниже к животу. – Как ты в этом вообще дышишь? Больно, должно быть?

Я не стал её останавливать. Не захотел. Живой интерес в глазах девушки был таким неподдельным, что мне вдруг стало плевать на приличия и на то, что теперь я стоял перед ней совершенно в неподобающем виде. В палате мы были одни. Никто не узнал бы об этом, если бы я сам не стал об этом распространяться. А я бы не посмел. Ни за что на свете.

– Приятно, – сказал чистую правду. – Когда ты касаешься меня вот так, – взял её за запястье и приложил к своей груди, – у меня ничего не болит.

Люба подняла на меня свои бездонные очаровательные глазки и посмотрела как-то странно. Испуганно?

Дышать по-прежнему было трудно, но теперь уже не из-за давящего на грудь жилета, а оттого, что меня вдруг бросило в жар, когда её пальчики медленно прошлись по коже, очерчивая одной ей ведомые контуры. Тонкая рука слегка подрагивала, но двигалась довольно уверенно и осторожно, а у меня по всему телу пробежали мурашки.

– Ты однажды сказал, что мне можно всё, – томно и с придыханием вдруг выдала девушка.

Я настолько сосредоточился на собственных ощущениях, наблюдая за движениями аккуратных пальчиков, что даже не нашёлся что ответить.

– Возьми меня, пожалуйста. – Люба сделала крошечный шажок, становясь ближе.

Настолько близко, что я ощутил тепло её тела, и меня окутал головокружительный цветочный аромат.

– Что? – не поверив своим ушам, решил переспросить.

Чувствовал себя неладно, вот и слышалось всякое. Иначе просто быть не могло. Я вообще с трудом верил в происходящее. Девушка, которая всё это время занимала все мои мысли, стояла почти вплотную ко мне и (о, Боже!) произнесла то, о чём я даже подумать не решался в её присутствии. Но из её уст это прозвучало настолько естественно, что волей-неволей пришлось усомниться в своём здравомыслии. Не могла моя невеста такого сказать. Ведь наш уговор, на мою беду, исключал романтические отношения, не говоря уже о… большем.

– На столе, – продолжила она, привставая на цыпочки так, что теперь её манящие губы стали ещё ближе.

– Люба, ты понимаешь, о чём просишь? – бросил короткий взгляд через плечо. Туда, где у окна стоял четвероногий предмет мебели с аккуратно сложенными на нём письмами и книгами.

Ересь полнейшая, но я вдруг представил себе эту порочную картину и забыл, как дышать. Словно наяву увидел, как сметаю всё с гладкой поверхности и усаживаю на неё девушку, которая торопливо избавляет меня от рубашки и принимается за ремень. О том, что не смог бы её поднять, забыл совершенно, как и о своей слабости из-за травмы. К счастью или сожалению, по той самой части немощь меня не коснулась, и мне стало тесно не только в бинтах, но и в собственных брюках.

Никогда не слышал ничего подобного от девицы, тем более от такой неопытной в амурных делах и чистой, как Миляева. Возможно, нехватка кислорода сыграла со мной злую шутку, но я солгал бы, сказав, что то, о чём она просила, показалось мне неуместным.

Наоборот. Любина близость, жар её тела, окутавший меня аромат яблоневого цвета… свели с ума. Не помня себя от нахлынувшего вдруг желания, смял её сочные алые губы требовательным поцелуем. Обхватил за талию, оттесняя к стене, в то время как сам прижался к ней вплотную, чтобы насладиться той, что манила, как запретный плод, и снилась мне вот уже которую ночь, почувствовать себя прежним, здоровым и полным сил.

Только досаждающая ноющая боль напоминала о том, что это не так. Я всё ещё в больнице. А ещё… девушка, охнувшая от неожиданности, стоило мне на неё наброситься, оказалась совершенно не готова к такому напору с моей стороны.

Она не ответила, но и не оттолкнула. И совсем скоро неприятные тянущие ощущения в груди вернули меня в реальность, рассудок прояснился. Мы оба тяжело дышали. Я – от внезапно охватившего меня почти неконтролируемого порыва. Люба, раскрасневшаяся и перепуганная, от неожиданности.

– У тебя на столе карточка, – боясь пошевелиться и сбиваясь, пояснила она. – Князя Орлова. Он звал вас с отцом в Париж. Я хотела, – девушка закусила губу и отвела взгляд, – чтобы ты согласился и взял меня с собой.

И тут меня накрыло осознанием того, что я натворил и насколько неверно истолковал её просьбу. Нервно сглотнув, выпустил свою невесту из объятий и отошёл на пару шагов, запахивая рубашку на груди.

– Мне… Я… Приношу тебе свои извинения, Люба. В который раз. Это немыслимо. Сам не знаю, что на меня нашло. – Рёбра болели, хотелось сквозь землю провалиться, лишь бы не видеть осуждения в её глазах.

Вот только я прекрасно понимал, что именно это было. Мне хотелось эту женщину. Я желал её так, как не желал ни одну прежде. А нахождение в больнице вдалеке от дома и от неё сделали мою в ней потребность просто невыносимой. Душа просила её любви, тело – ласки, а рассудок кричал, чтобы я успокоился и взялся за ум, ведь таких, как она, множество, и любая, стоит мне поманить, станет моей.

Любая, но не она. Боже правый, как же это злило! Поднимало на самый верх негодования и швыряло вниз, разрывая душу об острые камни безответности.

Руки опустились. Пришлось признаться самому себе: я пропал. Отчаянно и бесповоротно влюбился в собственную невесту. Ту, которую считал ведьмой, приворожившей меня насильно. Избегал, держался на расстоянии, а когда понял, что передо мной самозванка… вдруг увидел в ней то, что искал и не находил в других, и попался на крючок, с которого не сорваться. Какой же я идиот! Как жалок, должно быть, теперь в её глазах. Подумал, но вслух сказал совершенно иное:

– Я отвечу князю. Пастила фабрики Чуприковых поедет в Париж на выставку. Даю тебе слово. И ты тоже непременно туда попадёшь.

Не знал, куда себя деть от смешанных чувств. Я всегда был обходителен со слабым полом. Ни разу не позволил себе того, чего бы не хотела сама дама. Только раз полностью утратил контроль, тогда на фабрике, у рабочего стола. Будь он неладен этот стол! Но это было другое. Совершенно. Тогда меня что-то силой принудило это сделать, а в этот раз я сам набросился на Любу и рисковал испортить положительное впечатление, которое всё это время старался произвести.

Чуприков, ты невозможен. Столько раз видел, как твои друзья менялись, стоило им влюбиться, дурели и вели себя так, словно лишались рассудка в присутствии предмета их обожания. А своего фиаско даже не заметил. Чёртов беспросветный романтик! Взял и преподнёс ей душу и сердце через письма, приняв её ответы за взаимность.

– Правда? Ты возьмёшь меня? – на лице девушки расцвела такая счастливая улыбка, что я даже опешил. Всё бы отдал, чтобы она почаще вот так мне улыбалась.

Она не торопилась корить меня за поцелуй, не оскорбилась, а… обрадовалась?

Я же, услышав вопрос, снова представил себе совершенно не то, что она имела в виду. С силой потёр переносицу и выдохнул, в попытке успокоиться.

– Возьму. Как только вернусь, тут же возьму тебя, Люба, – отмахнулся от стоящей перед глазами картины с участием розовощёкой и растрёпанной девушки, опрокинутой мной на крепкий дубовый стол, – в жёны. Передай отцу, чтобы договорился о венчании в Богоявленском. Хотя я и сам ему об этом напишу. Сегодня же. Ты ведь не передумала идти за меня замуж?

Пусть так. Хочет в Париж, будет ей Париж! По расчету, но она станет моей. Уверен, после свадьбы, я непременно найду способ покорить сердце этой самозванки.