Маленькая хозяйка большой фабрики (СИ)

Глава 56 Увидеть Париж и не умереть

Как оказалось, молодая жена фабриканта Чуприкова в тот вечер не умерла, упав со звонницы, но превратилась фактически в овощ. Обрадовавшись своему возвращению по началу, совсем скоро я пришла в ужас от того, в каком положении оказалась. Ни пошевелиться, ни заговорить, ни даже попросить помочь мне справить нужду я была не в состоянии.

– Вы уж меня не выдавайте, Любовь Егорна, – попросила Глаша, обтирая моё парализованное тело и подготавливая ко сну.

Она уже покормила меня супом с ложечки, открывая мне рот и аккуратно запрокидывая голову, чтобы я могла проглотить. Это я, как оказалось, могла сделать самостоятельно.

– Эх, горемычная вы наша, – аккуратно расчесав мне волосы, Глаша заплела их в нетугую косу. – Знаете, если б вам лучше стало, я бы даже не против была, если б вы про меня супругу своему наябедничали.

Девушка вздохнула и подвезла мою инвалидную коляску к большой постели, расположенной в той же незнакомой мне комнате.

– Тоже заметили, да? Говорят, французы на этом-то деле помешанные. Хотя, что это я вам толкую тут. Мы первый день как в Париже, а я уже о всяком сраме думаю. Скорее б домой воротиться, – посетовала Глаша, давая мне понять, что в себя я пришла весной 1867 года незадолго до Всемирной выставки, а может, и в её разгар.

Мы в Париже, и прибыла я сюда не одна, а вместе с супругом и в сопровождении личной служанки, которая, собственно, за мной и приглядывает, пока его нет.

– Ой, что это я? Рано нам домой, да? Мы же ещё город не видели толком. Что я мужикам да бабам в Коломне расскажу, когда вернусь? Пётр Карпыч же меня одну взял. Где это видано, чтоб служанку с собой за моря-то брали да целую комнату в атели снимали подле хозяев? – трещала без умолку девушка. – Я вас на постель не заволохаю. Уж, извините. Это хозяин сам сделает, как вернётся. Хотите, может, чего? Водицы?

Отказаться я не могла, равно как и согласиться. Глаша поднесла к моим губам стакан.

– Забыли? Один раз моргнёте – да. Два – нет, – напомнила она.

Я ответила «нет», девушка кивнула и улыбнулась, а затем обернулась, прислушиваясь.

– О, хозяин вернулся! Пойду встречу, – девушка убежала, оставив меня одну, да так и не вернулась.

Вместо неё в комнату отеля вошёл самый дорогой моему сердцу человек: одетый в добротный костюм-тройку, уставший, осунувшийся, с парой седых прядок в своей шикарной темной шевелюре.

– Здравствуй, родная, – тут же нашёл меня взглядом Пётр и улыбнулся. – Извини, что долго. Оформляли документы и принимали товар с вокзала. – Как ты сегодня?

Мужчина подошёл к моему креслу, чмокнул в лоб и со знанием дела, будто занимался этим каждый вечер, поднял меня и, обложив подушками, устроил на постели.

– Мне бы помыться и переодеться. Весь день с рабочими ящики таскал. Новый костюм жалко. Теперь в починку придётся отдать, – Чуприков снял пиджак, а под ним я заметила прохудившийся жилет, который он тоже расстегнул, оставаясь в рубашке и брюках.

– Завтра первый день выставки. Будем там вместе, – супруг подмигнул мне, будто я могла дать ему какой-то ответ, и скрылся за дверью ванной комнаты.

Мне хотелось броситься ему на шею, кричать, что я здесь, я вернулась, но всё было тщетно. Тело не слушалось, я даже голову повернуть не могла.

Отчаянно пыталась пошевелить хоть пальцем, пока слушала, как в ванной комнате течёт вода. Пётр не обманул. Не прошло и десяти минут, как мужчина вышел из-за двери, обёрнувшись ниже пояса полотенцем.

«Чтоб тебе обыкаться, Купидон, где бы ты ни был!» – подумала я, глядя на то, как по крепкому мужскому телу стекают капли влаги. Может, я и оказалась парализована, но не ослепла, и то, что видели мои глаза, мне определённо нравилось. Пока я убивалась горем в своём мире, фабрикант времени даром не терял. И впрямь ящики таскал и день, и ночь. Мышцы стали рельефнее, плечи шире. Ушёл с головой в работу и физический труд, чтобы не сойти с ума от одиночества?

– Pardon, mademoiselle, – сказал Чуприков, скрылся за дверью и вскоре вышел из-за неё уже в банном халате.

Он общался со мной так, будто я не была полностью парализована, а могла ответить или уколоть его за неподобающее поведение. Бедный мой Pier, как же ему пришлось нелегко.

– Что почитать тебе, моя родная? – доставая из чемодана томик стихов, поинтересовался супруг. – Пушкина? Вийона?

Он ждал ответа, но я только отрицательно похлопала глазами пару раз, как меня научила Глаша.

– Не хочешь, стало быть? Устала? Ну что ж, тогда ложись, а я ещё немного пободрствую, – устраивая меня поудобнее, сказал Пётр.

Он достал какие-то бумаги из дорожного чемодана, сел за рабочий стол, который тоже, кстати, имелся в комнате, и принялся их заполнять.

Я долго смотрела на то, как он работает, умиляясь и радуясь тому, что несмотря на все ограничения, снова рядом была с ним. Видела его, слышала, дышала им. Да, парализонана. Да, в состоянии овоща, но с ним, а он со мной. Ведь раз Чуприков до сих пор не бросил свою болезную жену, значит где-то в глубине его души всё ещё жила надежда на то, что она поправится. Что я вернусь.

«Я мрачен, одинок и всеми позабыт,

я камня холодней среди могильных плит,

я жалкий сирота, покинутый сестрою.

А женщина, в любовь играя и шутя,

бывает так мила и так нежна порою

и вас целует в лоб, как бедное дитя!»*

– услышала и оказалась в крепких горячих объятьях любимого, который всю ночь оберегал мой сон и несколько раз просыпался, чтобы узнать, не нужно ли мне что и не позвать ли Глашу.

А потом была ярмарка, множество павильонов, выставочных товаров, торговых договоров, которые заключал Пётр, демонстрируя свою пастилу деловым людям со всего мира и, конечно же, экскурсии по городу.

На этот раз я увидела Париж совсем другим. И дело было не в том, что он был таким, каким в моём мире остался только на старых фотокарточках. И не в том, что меня повсюду возили в этом треклятом неудобном кресле, от которого всё затекало и болело с каждым днём всё больше, но пожаловаться я на это не могла. И даже не в том, что теперь на мне красовался не ажурное бельё с бантиками, а сдавливающий рёбра жесткий медицинский корсет, удерживающий позвоночник, чтобы я могла элементарно сидеть на пятой точке и не заваливаться на бок.

А в том, что рядом со мной был любимый человек, который, несмотря ни на что, выбрал меня. И сдержал слово. Взял меня с собой на выставку и остался всё тем же верным и любящим супругом, каким был до трагедии.

И каждый день я пыталась заставить своё тело пошевелиться, но вместо успеха добивалась только усиления боли. Успокаивала себя тем, что раз я чувствую боль, значит нервные окончания в порядке, и чем она сильнее, тем ближе я к своей цели.

Каждый вечер слушала мерное течение воды в ванной комнате, любовалась своим супругом практически в неглиже, а ночью засыпала в его объятиях. Верила, что Купидон не обманул, и он действительно соединяет сердца, чтобы у влюблённых пар, котором предначертано быть вместе, сложилась общая счастливая судьба и родились дети.

И вот однажды, когда настало время собирать чемоданы в обратный путь, боль усилилась настолько, что я просто не могла её терпеть.

– Pier! – позвала я супруга, который отправился принимать водные процедуры.

Не ждала, что из моих уст вырвется хоть какой-то звук, да и крик мой больше был похож на лепет, но я его услышала.

– Pier! Aide-moi, s'il vous plaît!** – всё так же хрипло, но уже громче взмолилась я.

В ванной комнате стало тихо.

– Oh mon Dieu, ça fait mal,*** – скорее прошептала, нежели сказала я, падая на подушки, которыми меня заботливо обложил супруг, и у меня по щекам покатились слёзы.

– Люба? – Пётр выскочил из ванной комнаты в чём мать родила.

Заметил скрючившуюся от боли меня и подбежал к постели.

– Что? Больно? Где?

– Корсет этот чёртов! Сними его, пожалуйста, – простонала я.

– Да, конечно. Сейчас, потерпи, – в пару движений освободив меня от ночного платья, супруг принялся спешно расшнуровывать громоздкий медицинский корсет, который доставлял мне дикую боль, и, как только мужчина снял его с меня, стало легче.

Мы застыли, глядя друг на друга. Он, весь сырой и в мыльной пене с корсетом в руках, нависая надо мной. Я – уставившись на него с постели, тоже, собственно, не очень одетая.

– А ведь можно было бы подумать, что у нас тут пикантная сцена, – ляпнула я, представляя, как всё это смотрится со стороны.

– Т-т-ты вернулась! – зашвырнув треклятый корсет куда-то в угол отельного номера, Пётр сгрёб меня в объятья.

И если бы раньше я повисла в его крепких руках, как безвольная тряпичная кукла, то на этот раз мне вполне хватило сил, чтобы обхватить его за плечи.

– Люба! Любушка! Я верил, что этот чёрт не подведёт. Верил, потому что больше ничего не оставалось. Любимая моя, дорогая! Как же я скучал! – зацеловывая мои щёки, лоб, шею, шептал супруг. – Прости. Боже правый, что это я? Ты как? Всё ещё больно?

– Нет, – ощущая, что меня резко заклонило в сон, еле-еле улыбнулась ему я. – Но сил нет ни на что, даже на разговоры. Можно я… посплю?

Ответа не дождалась, провалившись в мягкую негу, в которой мне привиделось, что я здорова, любима и счастлива.

А когда проснулась, сон стал явью.

________________________

* Поль Верлен «Чаяние»

** Пьер! Помоги мне, пожалуйста! (франц.)

*** Боже, как же больно! (франц.)