Маленькая хозяйка большой фабрики (СИ)

Глава 49 Je t'aime, mon amour

Я передумала. Та ночная прогулка и откровения под луной дали мне понять, что дома меня никто не ждёт. Ни работы, ни отношений, ни цели в жизни. Попав сюда, я обрела всё это с лихвой. Новая семья приняла меня, как родную, фабрика открывала передо мной широчайшие горизонты для творчества, а её нынешний владелец – свои объятья, в которых я совершенно не против была теперь оказаться.

Половину следующего дня продрыхла, словно сурок, а потом закрутилось-завертелось так, что я даже словом обмолвиться с Петром не смогла. Только в самый день венчания увидела его утром за чаепитием, но не при всех же было извиняться, что так и не ответила на его признание.

Хотя очень хотелось. Сказать ему, что это взаимно. Что я, кажется, тоже не вижу своего будущего без него и желаю остаться здесь, в Коломне, с ним, навсегда.

Так нервничала из-за венчания, что забыла обо всём на свете. Руки тряслись, ладони потели, а сердце грозило выскочить из груди ровно до тех пор, пока не вошла в храм. Всё остальное помню смутно. Единственное, что отпечаталось в моём сознании, – это знакомая вихрастая макушка, мелькнувшая среди толпы гостей и тут же пропавшая из вида. Ап тоже был на церемонии, но броситься за ним вдогонку я не могла, поэтому решила отложить наш разговор на потом. Раз уж передумала покидать это место, времени у меня на это должно было быть предостаточно.

Умудрённая опытом Авдотья Петровна рассказала мне не только о том, как проходит венчание, но и что нужно делать невесте во время таинства и прочих важных деталях. Дала она мне и напутствие как невестке.

– Ты, милая, не бойся. Не обидит тебя мой Петруша. Всё хорошо будет, – шепнула мне за чаем, когда настал час оставить нас с Чуприковым наедине.

Знала бы эта добрая женщина, что перед ней не светлая душой «дурочка с Сущёвки», которая, возможно, понятия не имела о супружеском долге, а девушка, прекрасно осведомленная о том, что именно её ждёт за закрытыми дверьми супружеской опочивальни. Что всё мне давно известно и, к своему стыду, я так этого жду, что аж пальчики на ногах против воли поджимаются.

– Я заметил. Равно как вижу и то, что ты боишься. Не пойму только чего? Остаться со мной наедине? – сказал Пётр, когда я созналась в своих переживаниях по поводу венчания.

Да, не каждый день, знаете ли, перед Богом жизнь свою с другим человеком связываешь. Но боялась я не его, а саму себя. Потому что думала далеко не об ангелах Божьих и священности созданного сегодня союза, а о том, как долго и мучительно придётся избавляться от фаты, платья и кучи юбок с подъюбниками, прежде чем…

– Ничего не будет без твоего согласия, ты же знаешь, – заверил меня мистер совершенство, заставляя ещё больше стыдиться собственных желаний.

Вскочила с места и пошла прочь из обеденной, так как перспектива накинуться на своего новоявленного супруга прямо за столом меня не прельщала. Нужно было как-то дать ему понять, что я совсем, ну вот ни капельки не против, и пора бы ему засунуть свою галантность подальше и… хотя бы поцеловать меня для начала.

Так нервничала, что впопыхах хлопнула дверью сильнее, чем следовало, и даже укололась об иголку, забытую случайно швеёй в одном из стежков на платье. А может, и хорошо, что так получилось. Ведь иначе не знала бы, как мне выйти к Петру в одном исподнем. Не скажешь же: «Вот она я, делай со мной, что хочешь!»

– Извини, я просто хотела снять всё лишнее, чтобы тебе не пришлось раздевать меня полночи. Тут столько завязок и крючков, что, может, и до утра бы не управились, – брякнула то, что было на уме.

– Что? Да я всю жизнь готов тебя раздевать, любимая. Тебе довольно только пальцем поманить.

Любимая. Как же здорово это звучало. Как тепло и приятно.

– Правда? Тогда…

Ох, Люба, Люба! Да что ты знала о поцелуях, от которых сердце замирает? О страсти, которая заставляет стонать в руках любимого, потому что нет мочи молчать? О том, какими горячими могут быть ласки мужчины, дарящего их любимой женщине?

Ничегошеньки ты, Люба, не знала!

Пётр подхватил меня на руки и перенёс в соседние покои. При этом целовать не прекращал ни на минуту. Я обвила его руками за шею и ластилась, словно мартовская кошка, которая встретила, наконец, свою пару.

– Люба, мне бы… – супруг сорвал шейный платок, не дающий ему свободно дышать.

Ещё бы! Та-а-ак целоваться без продыху, никто бы не выдержал.

– Раздеться? – уточнила, пытаясь восстановить дыхание, а сама принялась расстёгивать пуговицы его жилета, так как пиджак он сбросил ещё в моей спальне.

– Ну что ты? Я и сам могу, – стушевался вдруг мой фабрикант.

Мой. Стоило об этом подумать, как стало невероятно жарко.

– Можно мне? – спросила, положив ладонь ему на грудь и ощущая, как быстро и гулко бьётся сердце мужчины.

Пётр сглотнул и кивнул, давая мне свободу действий. Пуговка за пуговкой я расстегнула его рубашку и развела полы в стороны. Едва не застонала, когда, наконец, коснулась подушечками пальцев его горячей кожи, замечая, что спровоцировала появление мурашек на теле Петра, а затем провела от груди к животу, принимаясь за ремень на брюках.

Фабрикант в долгу не остался: потянул за шёлковую ленточку моего корсажа, мгновенно ослабив его крепление, стянул тонкие лямочки, и ажурный предмет гардероба невесомо соскользнул на пол. Прикосновение горячих пальцев к груди вынудило зашипеть и закусить губы от удовольствия, разошедшегося по телу.

– Как же ты хороша, Люба. Глазам своим не верю, – на выдохе признался Пётр, любуясь моим телом.

Моим! Ведь тогда с ним в спальне была я, и все те прикосновения, вздохи, стоны… всё было моим, а не чьим-то ещё. И желанный мужчина тоже был моим.

– М-м-м-м! – Чуприков издал глухой стон, когда я, наконец, справилась с ремнём и юркнула рукой в его брюки.

Но вместо того, чтобы позволить мне продолжить ласку, Пётр посерьёзнел и впился в мои губы собственническим поцелуем. Разозлился?

Подхватил на руки и уложил на постель, нависая сверху.

– Ты моя, Люба Маркова! Никому тебя не отдам, – сказал он, подаваясь вперёд и вынуждая меня вскрикнуть и зашипеть от неприятных ощущений, а затем ещё и ещё раз.

Я впилась ногтями в его спину, только теперь понимая, что Люба-то ещё никогда не была с мужчиной и боль эта… тоже теперь моя. От этого стало легче. Потому что всё вдруг перестало иметь значение. Клетка, Купидон, безымянный, возвращение в мой мир. Всё это больше меня не волновало. Я сделала свой выбор и не планировала его менять. Никакой Париж мне стал не нужен.

Я, наконец, осознала, что для меня действительно важно. Любить и быть любимой, даже если больно, ведь это не навсегда. Боль пройдёт, а дорогой моему сердцу человек останется рядом и будет согревать своим теплом, поддерживать, шептать романтичные признания и уберегать от горестей.

– Что же ты не сказала, – Пётр остановился, удивлённо глядя на меня. – Я ведь подумал, что ты…

– Ещё, пожалуйста, – простонала я, выгибаясь ему навстречу и желая сгладить неприятные ощущения. – Этого мало!

Меня трясло от перевозбуждения и напряжения. Хорошо, что дважды просить не пришлось. И совсем скоро я уже стонала от удовольствия, рвано глотая воздух ртом и пытаясь достичь пика. Мне хотелось заставить тугую пружину, сжимающуюся внизу живота, наконец, подпрыгнуть, провоцируя взрыв новых ощущений, но ничего не выходило.

– Я. Больше. Не. Могу. Pier*! – взмолилась, ища помощи у того, кто меня на эту высоту поднял.

– М-м-м! – Пётр упёрся лбом мне в ключицу и напрягся так, будто и сам уже был на грани, а затем, явно зная, что делает, несколько раз провёл пальцами по самому что ни на есть чувствительному бугорку, срывая с моих губ сладкий стон.

У меня внутри будто разом запорхал целый рой бабочек, разлетаясь по всему телу и достигая каждой его клеточки, вынуждая при этом содрогаться от ещё не сошедшего напряжения, рывками переходящего в какую-то сладостную истому, делающую мысли вязкими, а тело неимоверно лёгким и воздушным.

– Je t'aime, mon amour**, – услышала где-то совсем рядом любимый родной голос и улыбнулась сама себе.

Вот оно какое, оказывается, счастье. А я и не знала, что так бывает.

_______________________

*Pier – французский вариант имени Пётр

** Люблю тебя, моя любовь – франц.