Маленькая хозяйка большой фабрики (СИ)

Глава 58 Эпилог

Коломна встретила нас самым погожим началом лета и тёплыми объятиями дорогих людей.

Свёкр со свекровью ждали меня, как родную. Будто я не невесткой им была, а самой горячо любимой дочерью. Хотя, по факту, выйдя за их сына, ею я и стала.

Пётр сказал, что матушку его чуть с горя удар не хватил, когда она узнала о трагедии. И именно она взяла на себя всю заботу обо мне до самого отъезда в Париж. Глаша была только на подхвате. Но так как дальше Империи Чуприкова выезжать боялась, пришлось передать «эстафетную палочку» служанке.

А вот родной отец Любы Миляевой встретил меня так, словно и не ждал, что вернусь. Короткие объятия, пара дежурных улыбок и наигранная радость могли бы задеть меня раньше, но не теперь. Егор Иванович не был мне отцом, не был он им в полной мере и для Любы. Купца больше интересовали его старшие дети. Горячо любимая Фелицата, которая вновь была на сносях и, конечно же, Пётр, наследник, готовящийся к свадьбе.

То, что невеста кровинушки сыночка была из низов, Миляева нисколько не волновало. Когда Пётр поставил его в известность о том, что женится, возражений не возникло. Лишь бы счастлив был и богатство семейное приумножил.

– А как дела у Апполинария, папенька? Он что же, на венчание не приедет? – спросила я Егора Ивановича, встретив его у церкви перед бракосочетанием Петра и Агнеши.

– Замечательно. За ум взялся. Сбила, видать, с него спесь тётка. Посидел там пару месяцев, волком взвыл. Перестал дурью маяться и схемы свои чертить. Учится в военной академии. Отличник, сокурсникам его в пример ставят. Будто подменили прежнего сорванца, – гордо надувшись, словно петух, сообщил мне Миляев.

– Вот как, значит, – отчего-то расстроилась я.

Хотелось узнать, что стало с тем Апом, которого я когда-то встретила. Несмотря на то, что в итоге он оказался сущим злом, я успела к нему прикипеть.

– Он тебе, кстати, записку передал, когда ещё дурной был. После свадьбы твоей написал. Вот, держи, – папенька вручил мне конверт и поспешил внутрь: таинство вот-вот должно было начаться.

– Любовь Егоровна? – услышала знакомый бархатный голос и тут же обернулась. – Значит, слухи о том, что вы поправились правдивы? Весьма рад видеть вас в добром здравии.

Передо мной стоял Иван Куприянов. Подумала, было, что он ничуть не изменился, но это было не так. Глаза. Они больше не были того удивительно глубокого синего цвета, который поразил меня при первой встрече, а стали карими, давая понять, что и Купидона больше в этой реальности нет, равно как и Безымянного, и так необходимой им обоим Фортуны.

Я стала прежней собой. Не видела больше ни связей, ни морока, не чувствовала никаких паранормальных сил. Просто жила, наслаждалась каждым днём и была счастлива! Ведь именно об этом когда-то попросила синеглазого, и он, хотя и с подвыподвертом, исполнил моё желание.

– Да, как видишь! – Пётр собственнически обнял меня за талию. – Если решил снова начать подбивать к ней клинья, учти, что сделать ты это сможешь не раньше, чем я отправлюсь на тот свет.

Чуриков не был ревнив, или, по крайней мере, не показывал этого ни мне, ни окружающим. Но стоило Куприянову оказаться в поле моего зрения, супруг тут же оказывался рядом, пресекая любые мои контакты со своим конкурентом по рынку сбыта сладостей. Знал, что Иван уже не тот, кем был раньше, но на подсознательном уровне старался меня от него оградить.

– Не решил, – улыбнулся кареглазый мужчина. – Хоть и хороша твоя супруга, но я больше предпочитаю соперничество в производственном плане, нежели в делах сердечных. Да и пара из вас вышла отличная. Долгих вам лет, Чуприковы. И деток побольше, – подмигнул Петру Иван и тоже зашёл в церковь, из которой уже доносился голос батюшки, читающего псалом «Слава Тебе Боже наш, слава Тебе».

Нам бы тоже следовало поторопиться, чтобы не пропустить половину венчания, но Чуприкова будто подменили. Супруг застыл на месте, будто его молнией ударило, и побледнел.

– Что с тобой? – спросила я, перепугавшись.

– Люба, я должен тебе кое-что сказать, – виновато глядя на меня, начал Пётр.

– Давай после? Начало же пропустим.

– Нет, сейчас. Не могу больше молчать об этом.

– Тебя чем-то задели его слова? Не переживай. Кроме тебя, мне никто не нужен. И я до конца своих дней ни на кого другого заглядываться не стану. Так что всё ты верно сказал. Нынешний Иван мне совершенно не симпатичен, хотя Купидоном он был отменным. Свёл же нас вместе, в конце концов, и меня вернул, – улыбнулась я и чмокнула мужа в шёку.

Все горести остались позади, моё тело полностью восстановилось, будто и не было той трагедии, о которой до сих пор гудела вся Коломна. Кто-то пустил слух, что молодую жену Чуприкова выкрали сразу после свадьбы и попросили большой выкуп. Связали её да повезли прочь из Коломны, но девушка брыкалась и сдаваться на милость похитителей не хотела, вот и выпала связанная из телеги, в которую её погрузили, переломала себе позвоночник.

Перепугались тогда разбойники, что помрёт купеческая супружница, бросили её, а сами скрылись. Естественно, никого не нашли и судить не стали. А история эта сыграла Чуприковым на руку, так как пастила их стала ещё известнее. Многие приходили посочувствовать семейному горю, посмотреть, правда ли молодая жена фабриканта в коляске оказалась, а заодно заказать смоквы или конфектов.

Нашлись и те, что стали предлагать фабриканту развестись да повторно жениться. Но Пётр заверил родителей и особо сердобольных знакомых и не только, что другая жена ему не нужна, и попросил их не сердиться на горожан, которых хлебом не корми, дай посмаковать сплетни да поохать над тем, что молодой мужик без бабы остался.

– Да, вернул, но, – недовольно зашипел супруг, сжимая кулаки. – Он тогда попросил у меня помощи. И я согласился, не зная, как трудно будет рассказать тебе о цене, которую за неё заплатил.

У меня сердце зашлось, как представила, что Пётр мог отдать за моё возвращение годы жизни или здоровье.

– Речь не о нас, Люба. Хотя, и о нас тоже, – признался, наконец, Пётр.– Он сказал, что я могу отказаться, жениться на другой, которая родит мне много детей и порадует тем самым моих стариков и преумножит наследие семьи. Или согласиться, вернуть тебя и…

– …и получить только одного ребенка, который при этом будет девочкой? – продолжила за него я, догадавшись, к чему он клонит.

Мне ли было не знать, что Чуприковым не суждено было стать многодетной семьёй. Ведь в моём мире всё именно так и сложилось. А раз две души нашли друг друга и в этом, судьба их ждала такая же.

– Ты знаешь? – удивился Пётр.

– Да, – улыбнулась я. – И не только это. Но всё остальное, уж прости, я оставлю при себе. Не за чем тебе загружать этим голову. То была другая реальность и чужие жизни. А свою мы проживём так, как считаем нужным. Тебя только это беспокоило?

Намеренно говорила тихо, чтобы никто из присутствующих не услышал, хотя возле церкви остались разве что юродивые, попрошайки да возницы, которые ждали своих господ возле бричек. Все приглашённые уже давно были внутри.

– Нет. То есть да. Погоди, тебя это не волнует? – моя реакция на новость и том, что матерью-героиней мне не стать, показалась ему странной.

– Волнует но, об этом мы поговорим дома, – привстав на цыпочки, шепнула ему на ухо, а затем потянула в церковь.

Свадьба выдалась славной. Жених светился от счастья, невеста блистала красотой и мило краснела, когда гости попросили новобрачных поцеловаться. Я искренне радовалась за Агнешу и Петра. Эти двое отлично смотрелись вместе. Невооруженным взглядом было видно, как сильно они друг друга любят. А значит, моё появление здесь стало судьбоносным не для одной пары.

На гулянье мы не пошли. Вернулись домой, так как нужно было закончить составление договора по крупной закупке и чертёж эскиза упаковки к нему. На этот раз мы с супругом работали сообща.

За весну, рабочие отстроили нам небольшой дом рядом с главным: инициатива моей свекрови. Она настояла на том, что дети должны жить отдельно, хоть и у неё под боком. А то, уж больно поздно её Петруша «домой с фабрики ворочается, дверьми хлопает». Когда я выздоровела, это стало как нельзя актуально.

Не могу даже представить себе, как бы смотрела в глаза свекрови, если бы пришлось спать под одной крышей с ней и её супругом. Вернее, пытаться не шуметь, когда сдержаться просто невозможно, потому что мой благоверный, решил всё же уважить мои чаяния, и ни один мой ночной (а иногда и не только ночной) каприз не оставался без внимания.

Авдотья Петровна поставила только одно условие: завтракать да обедать всем вместе и ни за что не пропускать семейные чаепития! В остальном же мы были вольны делать, что захотим.

Отдельной комнатой в нашем семейном гнёздышке был большой кабинет с двумя рабочими столами, библиотекой и полками для моих чертежей. Не нужно было больше бегать на фабрику, чтобы рисовать или делать там наброски. Мы с Петром даже за работой могли действовать сообща, и только один нюанс не давал мне покоя: каждый раз, когда мы оставались в кабинете вдвоём, супруг будто витал в облаках и кидал на меня горячие взгляды, но никогда не говорил, что именно так отвлекает его от рабочего процесса.

– Может, зря мы не поехали на гулянье? Ты бы развеялась, хорошо провела время. Наверняка будут танцы, которые ты любишь, – спросил Пётр, когда мы вошли в наш рабочий кабинет. – Ну его, этот договор. Улыбка на твоём лице мне дороже. – Он не мог не заметить, как я подобралась, стоило нам сесть в бричку и поехать домой. – Вернёмся?

– Нет! – ответила немного резче, чем хотела. – Извини, просто в голову пришла одна блажь, и я никак не могу перестать об этом думать, – смягчилась я.

Стуча каблучками, я направилась к большому окну кабинета и задёрнула тяжёлые плотные шторы, предусмотрительно заперла дверь на ключ.

Подошла к супругу и провела пальцами по вороту его рубашки. Пиджак он уже снял и оставил на вешалке при входе. На мне в этот день было лёгкое платье без корсета. Я так и не смогла их носить после того, что пережила. Да и бельё стала выбирать более удобное, но всё такое же ажурное, чтобы угодить супругу, который испытывал слабость к бантикам и рюшам в этих предметах моего гардероба.

– Блажь? – переводя взгляд с меня на заваленный бумагами большой дубовый стол, Пётр нервно сглотнул.

– Посетила тут одна догадка. Сущая нелепица, но из головы выкинуть никак не могу.

– Я тоже, – сказал он, но поморщился и потёр переносицу, отводя взгляд. – Извини. Нехорошо перебивать. Ты что-то хотела сказать?

У него крайне плохо выходило казаться серьёзным. Особенно, когда я принялась расстёгивать пуговицы его рубашки, а затем перешла к ремню на брюках.

– Люба, ты серьёзно? А как же договор? Да и в кабинете явно не место. Здесь даже дивана нет.

– Помнишь, мы говорили о ребёнке. Я решила, хочу. И да, здесь нет постели, зато есть стол, – юркнув рукой в святая святых каждого мужчины и по его на это реакции ощущая, что на верном пути, сказала я. – Крепкий, дубовый и большой.

Вот оно. Угадала.

Пётр тут же впился в мои губы страстным поцелуем, подхватил меня под пятую точку, вынуждая обхватить его за шею. Подошёл к своему рабочему месту, в одно движение смахнул все бумаги и папки на пол и аккуратно усадил меня на обитую бархатом деревянную поверхность.

– Ты меня насквозь видишь? – спросил он, прерывая поцелуй и тяжело дыша.

– Не совсем. Но рада, что угадала, – улыбнулась я довольная тем, что, наконец, нашла то, что не давало моему фабриканту покоя.

– Скажи! Как тогда в больнице. Скажи, – неотрывно глядя мне в глаза, попросил Пётр.

Никогда бы не подумала, что он вспоминал об этом с тех самых пор. Вспоминал, но не решался озвучить свою фантазию. Даже теперь, когда мы были вместе и делились всем, что имели, чего хотели, не признался в своём желании.

– Возьми меня, пожалуйста, – состроив точно такое же лицо, как тогда, попросила я. – На столе…

Получите и распишитесь, Любовь Батьковна!

Пётр задрал подол моего платья и подтянул меня ближе к краю стола. Куда полетело моё новое кружевное исподнее, я даже не заметила. Оставалось только надеяться, что не очень далеко, и служанка не найдёт его на полке с чертежами или крышке шкафа во время уборки.

На этот раз ни о какой нежности не могло быть и речи. Супруг даже раздевать меня не стал. Резко толкнулся внутрь, прижимая к себе вплотную и накрывая мой рот поцелуем, так, чтобы заглушить мой внезапный крик.

Это было сильно, безудержно и прекрасно. Я оперлась одной рукой о поверхность стола, в то время как второй ухватилась за плечо Петра. Красивая причёска растрепалась, лицо стало пунцовым от напряжения и удовольствия, но мне было всё равно. Хотелось ещё! Резче, грубее, быстрее.

Стонала ли я? Нет! Кричала. Громко и совершенно бесстыдно. И с каждым таким криком приближалась к вершине наслаждения, с которой ухнула вниз, когда внутри всё взорвалось миллионами искорок, расходящихся по телу и оставляющих после себя совершенно глупую довольную улыбку на лице. Кажется, Пётр что-то говорил про мою улыбку? Оказался прав.

– Неужели ты с тех самых пор об этом думал? – спросила, не надеясь получить ответ.

Пётр кивнул, уткнувшись лбом мне в ключицу и тяжело дыша.

– Можно ведь было просто попросить, – обнимая его за шею, сказала я.

– Никак к этому не привыкну, mon amour.

– К тому, чего любая другая не позволила бы? – почему-то вспомнила тот вечер, когда нас нашли у реки.

– К тому, что ты не любая другая, а моя. И ты здесь. Моя единственная и неповторимая. Обещаю, что научусь. Говорить то, что на сердце и на уме… не только стихами.

– Конечно. А я пока послушаю стихи. У тебя такой голос, когда ты мне их читаешь, что я, кажется, никогда от них устану. Твои же желания вполне совпадают с моими. Поэтому мне несложно их понять. Разгадала ведь, какой ты на самом деле. Не на людях, а внутри, – улыбнулась я, целуя его в шею. – Может, попробуешь прямо сейчас? Скажи, что у тебя на душе?

– Благодаря тебе я узнал, что любовь – это не только влечение, страсть, томленье и желание. Не только стремление плоти, но и единение душ. Бесконечное любование, взаимопонимание, нежность, терпение и восторг от того, что рядом с тобой тот, ради кого ты жизнь отдашь, не задумываясь. Кого будешь ждать, несмотря ни на что. В тебе воплощено всё это воедино, моя Люба. Спасибо, что стольким пожертвовала, прошла через адские муки и вернулась ко мне. Я бесконечно признателен тебе за это. И никакими словами не выразить моей к тебе любви.

У меня слёзы на глаза навернулись от того, как одинаково мы мыслили и чувствовали в тот момент. Захотелось непременно ответить.

– Так уже выразил её иначе. Тем, что поверил мне, когда я рассказала тебе сущий бред о богах и другом мире. Тем, что раскрыл мне своё сердце, что дождался и выходил, окружил заботой и сделал своей помощницей в делах. А всё остальное… на всё остальное у нас с тобой будет целая жизнь.

Возможно, мы бы ещё долго стояли так, обнявшись, но поза-то была не из самых удобных. Поэтому я слегка отстранилась и спросила, оглядываясь:

«Так что насчёт договора? Найдём ли мы его в ворохе бумаг на полу?»

Μы одновременно рассмеялись и принялись приводить себя в порядок.

Только тогда я заметила упавший на пол листок бумаги, на котором была написана всего пара строк:

“Твоя взяла, Люба Маркова. Но знай, из-за твоей жертвы у нас ничья! И в следующий раз я непременно прижму синеглазого к ногтю…

Впрочем, не думай об этом. Будь счастлива, сестрёнка.

Ап. »