Позор для истинной. Фальшивая свадьба

Глава 22

— Но это грабеж! — голос отца сорвался на крик, полный отчаяния. — За бесценок! Мы же разоримся окончательно!

— Вы уже разорены, сэр. Ваши счета арестованы, — холодно ответил поверенный. — Вопрос лишь в том, останетесь ли вы на улице с одной рубашкой или сможете сохранить хоть какой-то кусок хлеба. Выбор за вами. Но решать нужно сейчас.

Я почувствовала, как холодный пот струится по спине. Метка на руке дернулась, пульсируя в ответ на мои мысли, словно чувствуя приближение бури.

— Дайте мне час, — простонал отец. — Всего один час.

— У вас есть полчаса, — отрезал Кэллоуэй. — Потом я ухожу. И следующий, кто придет сюда, буду не я, а судебные исполнители.

Шаги удалились. Я услышала, как тяжело опустился на скамью отец.

Я отошла от двери, чувствуя, как внутри что-то надламывается. Вчерашняя надежда на магию, на зелья, на чудо — всё это рассыпалось в прах. Реальность была куда страшнее любых кошмаров.

Мы теряли всё.

Я посмотрела на свое отражение в зеркале. Бледное лицо с синяками под глазами, растрёпанные волосы. Но в глубине зрачков горело что-то новое. Что-то тёмное и острое.

Если они хотят войны — они её получат. Если судьба решила играть со мной в жестокие игры, я не буду жертвой.

Горничная помогла мне одеться. Молча. Она тоже слышала разговоры. И понимала, что дни слуг в этом доме сочтены.

— Мой вам совет, — послышался голос Кэллоуэя. — Выставляйте поместье на продажу. Как можно быстрее. Да, за бесценок. Не спорю. Но у вас будут хоть какие-то деньги. И вы не попадете в долговую тюрьму. А еще лучше — ищите жениха для дочери…

Повисла тишина. Я слышала дыхание сквозь приоткрытую дверь.

— Благодарю вас за работу, мистер Кэллоуэй, — торжественно, с болью в голосе произнес отец. — Было очень приятно с вами сотрудничать.

— С вами тоже, — послышался сухой, как шелест бумаг, голос поверенного. — Удачи, господин Фермор. Она вам пригодится. Ой, погодите… Нам нужно проехать в контору и решить вопрос с работниками! Так что мы еще не прощаемся!

Горничная дернула расческой так, что мне вдруг стало больно. Я ойкнула. Но вместо: «Ой, простите, госпожа!» — я не услышала ничего. Она больше не дорожила местом в доме, где нет денег, чтобы платить.

Карета отца отъехала от дома. Горничная ушла. Я осталась в комнате одна. Есть не хотелось. Вместо желудка у меня был тошнотворный комок нервов.

Шум стих, как вдруг я услышала звук кареты.

Подбежав к окну, я увидела черную карету, которая останавливается возле наших ступеней. Я видела ее из-за толстого старого дерева, чьи массивные ветви заслоняли мои окна от солнца.

— Кредиторы, — в ужасе прошептала я, а мое дыхание заставило стекло запотеть.

Лакей открыл дверь. И первое, что я увидела, был роскошный букет роз, показавшийся из кареты.

Нет. Это жених…

Сердце забилось быстро-быстро, а я сглотнула, не видя лица из-за дерева. Только алые розы, только шикарный букет, который несли по направлению к входным дверям.

Глава 23

Воздух в комнате стал густым, как сироп.

Каждое движение давалось с трудом, будто я брела по дну глубокого озера, где давление сдавливает грудную клетку, не давая сделать полный вдох. Звук кареты, скрип тормозов о гравий, глухой стук захлопнувшейся дверцы — все эти звуки резали слух, заставляя вздрагивать всем телом.

Мысль проскользнула липкая и мерзкая, как червь. Если он богат. Если у него есть золото, чтобы закрыть дыры в отцовских счетах. Если он согласится взять в жены опозоренную дочь разоренного фабриканта...

Я закрыла глаза, пытаясь заглушить тошноту, подступившую к горлу.

Я представила эту картину: снова храм, но уже без гостей, ведь многие вычеркнули нас из списка «пригласителей», только холодные стены и чужой мужчина у алтаря. Его руки, пахнущие дешевым табаком или приторными духами, касаются моей талии. Его губы, сухие и безжизненные, целуют меня в присутствии свидетелей.

А потом... брачная ночь. Темная комната, чужое тяжелое дыхание, ощущение грязной ткани на коже. Мне придется раздвинуть ноги для человека, который вызывает у меня отвращение. Придется терпеть его вес, его пот, его право на мое тело, купленное за золото, которое спасет отца.

«Ради папы», — шептал внутренний голос, дрожащий и жалкий. — «Ты же любишь его. Ты готова умереть за него. Так почему бы не продать себя один раз? Разве это не жертва? Разве героини не жертвуют собой ради семьи?»

Но внутри что-то сжималось в тугой, колючий ком. Гордость, та самая проклятая гордость Фермор, скреблась изнутри, требуя не сдаваться. Но страх за отца был сильнее. Я уже видела, как соглашаюсь. Как киваю. Как позволяю вести себя под венец, чувствуя, как внутри умирает последняя искра жизни.

Из коридора донесся голос Бенедикта, старческий и дрожащий:

— Господина нет дома, милорд. Вы могли бы подождать немного. Он скоро вернется...

Голос дворецкого оборвался на полуслове, словно он увидел нечто, лишившее его дара речи. Затем послышался шум. Тяжелые, уверенные шаги. Не походка кредитора, жаждущего денег, и не суетливая рысь поверенного. Это была поступь хищника.

Мои ноги сами понесли меня к двери. Я вышла на площадку лестницы, цепляясь побелевшими костяшками пальцев за резные перила.

Внизу, в полумраке холла, стоял он.

Грер.

Он заполнил собой все пространство, будто воздух вокруг него сгустился до состояния тверди.

В руках он держал букет. Огромный, роскошный, неприлично дорогой букет темно-красных роз. Лепестки были такими темными, что казались почти черными, словно свернувшаяся кровь. Их аромат, сладкий и тяжелый, ударил мне в нос даже с высоты второго этажа, перебивая запах воска и пыли.

Он поднял голову.

Его васильковые глаза, обычно холодные, сейчас смотрели на меня с какой-то странной, пугающей привязанностью. В них не было насмешки. Не было презрения. Там бушевала буря, которую он тщетно пытался скрыть за маской спокойствия.

— Я к вам, — произнес он.