Позор для истинной. Фальшивая свадьба

Глава 69

Ночь обняла дом мягким бархатным покрывалом, но под этим покрывалом пульсировала новая жизнь — тихие шаги прислуги в коридорах, приглушённые голоса, скрип половиц, которые ещё вчера молчали в ожидании конца.

Дом снова дышал. Он жил.

И я лежала в постели, прижав ладонь к запястью, где под тонкой кожей тлела метка — тёплая, навязчивая, как чужое дыхание на затылке.

Луна за окном светила бледным холодным глазом, осматривая комнату. Её свет скользил по полу, рисуя серебряную дорожку к моей кровати. Я ждала. Не знала чего — его прихода, расплаты, конца. Просто ждала, потому что ждать было единственное, что мне оставалось.

Тревожные мысли кружились в голове, как мотыльки вокруг свечи: а если он заберёт не только тело? А если, как только он заберёт мою душу, я умру? А если папа узнает? Я сжимала одеяло, чувствуя, как ткань впивается в ладони, и постепенно, незаметно для себя, провалилась в тяжёлый прерывистый сон, где тени шептали моё имя, а в груди билось что-то чужое, большое и жаркое.

Меня разбудил звук.

Не скрип двери. Не шорох шагов. А изменение воздуха — густого, наэлектризованного, пахнущего морозом, сталью и той древней дикой сутью, от которой у меня перехватило дыхание.

Я вздрогнула, инстинктивно прижимая одеяло к груди, и села, всматриваясь в темноту. Сердце колотилось так, что рёбра ныли. Метка вспыхнула — не болью, а жаром, липким, тягучим, разливающимся по венам обещанием.

Он стоял у окна.

Тень в тени. Высокая фигура в плаще, поглощающем свет, с маской на лице, в которой плясали отблески лунного сияния — живые, хищные, будто внутри горел адский огонь.

Я не видела его глаз.

Но чувствовала взгляд. Физически.

Как прикосновение к коже, как давление на грудь, как жар между лопаток.

Я сделала глубокий вдох. Выдохнула. И заставила себя подняться.

Ноги были ватными, но я сделала шаг.

Потом ещё один.

Гордость, та самая проклятая гордость Фермор, требовала: не показывай страха. Не дрожи.

Даже если внутри всё сжимается от ожидания.

Пальцы нащупали завязки ночной рубашки.

Шёлк был тонким, почти невесомым, и я потянула за ленты, чувствуя, как ткань начинает соскальзывать с плеч.

Слёзы подступили к горлу — не от страха, нет. От чего-то другого. От смеси унижения, ожидания и этого предательского липкого жара внизу живота, который отзывался на его близость.

И тут — прикосновение.

Его рука легла на мои запястья. Не грубо. Не резко. Просто — остановила. Тёплая, тяжёлая, с теми самыми когтями, которые вчера угрожали разорвать, а сейчас лишь сжали мои дрожащие пальцы.

Я замерла.

В полумраке, в отражении на маске, я увидела себя — бледную, с расширенными зрачками, с растрёпанными волосами, в полуспущенной рубашке. И его — тёмного, зловещего, с той самой прорезью вместо глаз, в которой, казалось, плескалась сама ночь.

— Не надо, — прозвучал хриплый голос.

Он не приказывал. Не требовал. Просто — сказал. И в этом простом слове было столько силы, что я перестала дышать.

Его пальцы разжались. На ладони, среди тёмной, почти чешуйчатой кожи, лежал крошечный цветок. Первый весенний. Хрупкий, с нежно-лиловыми лепестками, ещё влажный от росы, с тонким стебельком, который дрожал в его руке, будто боясь сломаться.

Я смотрела на него, не в силах пошевелиться.

— Это... — шёпот сорвался с губ, тихий, ломкий. — Это мне?

Тьма дарила цветок. Тот, кто способен изменить мир, нес мне в ладони крошечный цветок, боясь его повредить… Это так… так…

Горло сжалось. Глаза защипало. Я чуть не заплакала — не от горя, не от страха, а от чего-то такого, для чего не было слов. От неожиданной, ошеломляющей нежности, которая пробилась сквозь броню ужаса и ожидания боли.

— Да, — послышался шёпот. Тот же низкий вибрирующий голос, но теперь в нём не было угрозы. Только... тишина. Та, что наступает после грозы.

— Спасибо, — едва слышно прошептала я.

Пальцы дрожали, когда я протянула руку. Коснулась лепестков — нежных, прохладных, живых. Почувствовала, как его коготь, острый и опасный, скользнул по моей ладони — не царапая, не угрожая, а просто... касаясь. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже пробежали мурашки, а внизу живота разлилось то самое предательское тягучее тепло.

Он не убрал руку.

Наоборот — вторая ладонь легла мне на плечо, осторожно, почти робко, и притянула к себе. Просто обнял.

Не грубо. Не властно. Не так, как я ожидала. Но я чувствовала, словно он сдерживает что-то… Что-то, что рвется наружу. “Желание!”, — почувствовала я, и словно в ответ внизу живота что-то вспыхнуло.

Но он просто прижал к груди, заключил в объятия, которые были одновременно и защитой, и пленом.

Я слышала его глубокое напряженное дыхание, словно внутри него идет внутренняя борьба.

На мгновенье мне стало не по себе. Я попыталась отстраниться.

— Не бойся, — послышался шелест его голоса. — Я не причиню тебе зла.

Я почувствовала жар его тела сквозь ткань плаща, биение сердца — тяжёлое, частое, бьющееся в унисон с моим. Уткнулась лицом в его плечо, как маленькая девочка.

Слёзы, которые я сдерживала, наконец хлынули — тихие, беззвучные, тёплые. Они текли по щекам, впитывались в ткань его плаща, а я дышала — глубоко, судорожно, пытаясь унять дрожь в теле.

— Не надо плакать, — услышала я шёпот. — Пожалуйста…

Я ничего не ответила. Сердце просто умылось слезами, и теперь они катились по щекам так, что я не могла их сдержать.

— А как же цена? — прошептала я, чувствуя, как его пальцы медленно, почти ласково, проводят по моим волосам, а потом бережно утирают слезинки, скользящие вниз по моим щекам. — Я... Я согласилась. Я должна заплатить… Иначе… Иначе сделка будет недействительной…

— Считай это моим подарком… Я не возьму с тебя ничего, — послышался шёпот прямо у уха, и от этого голоса, низкого, хриплого, близкого, у меня подкосились колени. — А цена? Цена была проверкой... Испытание... На что ты готова ради близкого и дорогого человека.

Я замерла.

Слова доходили медленно, как сквозь толщу воды. Проверка. Испытание. Не сделка. Не расплата.

Глаза снова наполнились слезами — уже другими. Не от страха. Не от отчаяния. От облегчения, которое было таким острым, таким всепоглощающим, что перехватило дыхание.

— Спасибо, — выдохнула я, и меня прорвало. — А точно все не вернется как было?

— Точно, - прошептал голос.

Я заплакала — не сдерживаясь, не пряча лица, просто уткнувшись в его грудь и позволяя слезам литься, смывая напряжение, страх, ожидание боли.

Он обнимал меня — бережно, почти нежно, одной рукой придерживая за спину, другой — продолжая гладить по волосам. От этих прикосновений, таких контрастных с его пугающей внешностью, с его маской, с его когтями, внутри у меня что-то надломилось.

Не больно. Не страшно. Просто — треснуло, как лёд под весенним солнцем, выпуская на волю то, что так долго сдерживала.

Крошечный цветочек в руке казался таким прекрасным. Это не изысканные розы герцога. Роскошный букет, в котором не было души. А маленький весенний первоцвет. Для меня он был бесценным, как и этот подарок.

Я чувствовала, как его коготь — острый, опасный, тот самый, что мог бы разорвать, — медленно, почти ласково, скользит по моей ладони, очерчивая линии, касаясь пульса, и от этого прикосновения, такого граничащего с нежностью, такого опасного в своей хрупкости, по телу разливалось тепло, смешанное с дрожью, с желанием, с чем-то таким, для чего не было слов.

— Прощай, — услышала я его голос.

Тихий. Тёплый. Как обещание.

Я подняла голову.

Он стоял посреди комнаты — всё такой же тёмный, в маске, в плаще, но теперь в его позе не было угрозы. Только... тишина. Та, что остаётся после признания.

Я смотрела на цветок в своей ладони — хрупкий, живой, первый весенний. И вспоминала.

Как герцог Грер бросил меня у алтаря, с холодной усмешкой, с презрением в глазах.

Как Лоран смотрел на меня — с оценкой, с расчётом, с желанием обладать не мной, а моим приданым.

И как сейчас — эта тень в маске, эта тьма, которая могла бы забрать всё, — дарила мне цветок. Просто так. Без условий. Без требований.

Я сжала лепестки в пальцах, чувствуя, как они дрожат в такт моему сердцу.

Сейчас я, наверное, совершу самую большую глупость в своей жизни! Вот самую-самую…