Позор для истинной. Фальшивая свадьба

Глава 40

— Правильно сделала, доченька, — выдохнул он мне в макушку, и его голос звучал хрипло, но убежденно. — В любви, Ди, как в самых жестких деловых переговорах. Если партнер обманул тебя однажды, если он нарушил слово у алтаря, выставив тебя на посмешище… Он обманет и второй раз. И третий. Ты молодец. Ты правильно поступила, моя девочка. Все правильно.

Он немного отстранился, чтобы заглянуть мне в глаза. Его ладони легли мне на плечи, тяжелые и теплые. В его взгляде читалась мольба, смешанная с железной волей.

— И запомни мои слова, Адиана, — произнес он медленно, вкладывая в каждое слово вес клятвы. — Я не хочу, чтобы ты соглашалась на брак с кем угодно ради меня. Поняла? Ни с герцогом, ни со старым Видексом, ни с каким-нибудь безликим богачом, который предложит покрыть наши долги.

Его пальцы слегка сжались на моих плечах, причиняя почти приятную боль, возвращающую меня в реальность, придающую мне силу.

— Лучше мы потеряем всё, — продолжал он, и в его голосе прорезались металлические нотки того самого дельца Фермора, который спуску не давал конкурентам. — Лучше мы будем жить в одной комнате, есть черный хлеб и сами чистить свою обувь, чем я увижу, как гаснет свет в твоих глазах. Чем я увижу, как ты умираешь внутри, лежа рядом с человеком, который тебя не любит или которого не любишь ты. Ты слышишь меня? Твоя жизнь, твое счастье — это не разменная монета для спасения завода. Завод можно построить заново. Деньги можно заработать. А вот сломленную душу дочери я себе не прощу никогда.

Слезы снова навернулись на глаза, но теперь они были не горячими от стыда, а теплыми от благодарности. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, потому что ком в горле стал слишком большим.

— Мы справимся, Ди, — прошептал он, целуя меня в лоб. — Обязательно справимся. Вместе.

В этот момент, стоя в объятиях отца, среди руин нашей прежней жизни, я поняла одну страшную и освобождающую вещь: я действительно готова умереть, лишь бы не видеть боли в его глазах. Но еще больше я поняла, что он готов умереть, лишь бы не видеть этой боли в моих.

“Темная магия. Запретные книги в шкафу”, — пронеслась в голове мысль, когда я вспомнила закрытый шкаф в библиотеке.

“Может, там есть способ, как все решить?”

Я слышала, как люди прибегали к темным ритуалам. И некоторым удавалось. Про тех, кто сумел выбраться из долговой ямы, говорили: “Он продал душу хаосу”. И в этих словах была смесь страха и восхищения.

Может, и мне удастся? Может, и моя душа чего-то стоит?

Но вслух я ничего этого не сказала. Я лишь крепче прижалась к отцу, цепляясь за его тепло, как за последний островок спокойствия в мире, который стремительно рушился вокруг нас.

Глава 41

Отец ушел рассчитывать слуг.

Я слышала, как его шаги удалялись по коридору — тяжелые, размеренные, будто каждый шаг давался ему с трудом.

За дверью послышались приглушенные голоса, тихие всхлипы, шорох удаляющихся шагов. Бенедикт, наш старый дворецкий, прошел мимо моей комнаты, неся в дрожащих руках маленький чемодан. Его глаза, обычно такие спокойные и мудрые, были наполнены слезами. Он не посмотрел в мою сторону. Не смог.

Дом умирал. Не с грохотом, не с криками — тихо, как умирает свеча, когда фитиль догорает до конца.

“Вот уже и слуг рассчитали…” — подумала я, пытаясь придать себе хладнокровие.

Тишина в комнате давила на уши, словно я погрузилась под воду. Метка на запястье пульсировала глухим, навязчивым ритмом — не боль, не жар, а что-то среднее. Напоминание. Укор. Обещание.

Я провела пальцами по кружеву манжета, чувствуя под тонкой тканью пульсацию золотого узора. Он был живым. Он дышал. Он ждал.

Нет.

Я резко отдернула руку, словно обожглась.

Мне нужно было думать. Действовать. Что-то делать. Но мысли разбегались, как испуганные птицы, не давая схватить ни одной.

Отец сказал, что мы справимся. Но я видела пустоту в его глазах. Видела, как дрожат его руки. Мы не справимся. Не такими темпами.

И тогда, сквозь туман отчаяния, в сознании всплыла снова мысль. Темная. Запретная. Шепчущая голосом самой ночи.

Библиотека.

Там, в дальнем углу, за массивным дубовым шкафом с трактатами по истории и геральдике, был еще один шкаф. Меньше. Старее. Запертый на тяжелый медный замок, который отец никогда не открывал при мне.

«Там ничего интересного, Ди, — говорил он, когда я тянулась к странной резьбе на дверце. — Старые бумаги. Пыль. Не трогай. Только прошу тебя, не открывай его. Ради меня…».

Но я видела, как он иногда стоял перед этим шкафом. Один. В полной тишине. С выражением лица, которого я не понимала — не страх, не грусть, а что-то среднее. Обычно это происходило в моменты, когда нависала угроза банкротства.

Я поднялась с кресла. Ноги были ватными, но я заставила себя сделать шаг. Потом еще один.

Коридор встретил меня полумраком и запахом воска — нашего семейного воска с приятным запахом уюта.

Я шла, не глядя по сторонам, чувствуя, как стены словно сдвигаются, сужая пространство. Портреты предков на стенах смотрели на меня с немым осуждением. Или с жалостью? Я не могла понять.

Библиотека встретила меня тишиной и пылью.

Воздух здесь был другим — густым, старым, пропитанным запахом бумаги, кожи и чего-то еще. Чего-то металлического. Как будто здесь когда-то пролили кровь.

Я подошла к дальнему шкафу.

Он был меньше остальных, вырезан из темного, почти черного дерева. Резьба на дверцах изображала не гербы и не цветы, а странные, переплетающиеся узоры — не то змеи, не то корни, не то письмена на забытом языке. В центре — медный замок, тусклый от времени, с ключом, который так и остался в скважине. Отец доверял мне. Доверял моему слову. И если я обещала не открывать его, то не стану.

Рука дрогнула, когда я потянулась к ключу.

Пальцы были холодными, непослушными. Ключ повернулся с тихим, скрипучим звуком, который прозвучал в тишине как выстрел.

Дверца отворилась.

И меня ударил запах.

Не пыль. Не бумага. Что-то сладковатое, тяжелое, тошнотворное. Я инстинктивно прикрыла рот ладонью, но было поздно — запах уже заполз в легкие.

Книги.