Связанные души

2

Эйлин заставила себя сидеть идеально прямо: пятки на полу, руки на коленях, глаза закрыты. Она представляла себя воплощением безмятежности — неподвижной статуей.

Думай о морских волнах, в которых когда-то плескалась. О ветре, что развевал твои волосы, о прохладных соленых брызгах, касавшихся лица. Думай о душистых полях вереска, о свежем, тягучем аромате земли, заполняющим легкие.

Нужно думать о чем угодно, только не о предстоящем выступлении. Только не о том, что будет, когда смолкнет музыка.

Раньше все было иначе. Я никогда не была такой.

Да, все и правда было иначе. Она любила сцену — это было в крови. Родители Эйлин были артистами, и передали ей свой дар, свою страсть. Она упивалась азартом шоу, пульсирующей в воздухе энергией, восторгом, написанным на лицах зрителей. Ценила блаженство и свободу растворения в песне.

Но здесь, в этом заключении, ничего этого не было. Радость пения, что когда-то жила в ней, была вырвана с корнем.

Как и все остальное.

Она сжала пальцы и вонзила ногти в голые бедра. Боль не помогла. Желудок свело, и ей стоило огромных усилий проглотить подступившую горечь.

Думай о море. Думай о сладких полях лаванды. Думай о…

Мягкая кисть скользнула по векам. Эйлин вздрогнула.

Тулая раздраженно выдохнула и отдернула кисть.

— Эйлин, ты должна сидеть спокойно!

Эйлин подняла взгляд на вольтурианку, чьи глаза, суженные от досады, все равно оставались пугающе прекрасными. Лавандовая кожа, длинные белые волосы, замысловатые белые знаки кхала, украшавшие лицо и тело, придавали Тулае легкую, чуждую миру красоту.

— Извини, — Эйлин сжалась в кресле. — Я стараюсь.

Выражение Тулаи смягчилось.

— Знаю. — Она вздохнула и снова подняла кисть, нанося последние штрихи макияжа. — Но Садуук скоро будет здесь, и он ждет, что ты будешь готова. Если нет…

— Тогда накажут нас обеих.

Тулая плотно сжала темные губы и кивнула.

Обе знали, какой способ наказания Садуук предпочитает.

Эйлин коснулась кончиками пальцев темного колье на шее. Посторонний увидел бы в нем лишь изысканное украшение — символ богатства и утонченности. И да, он символизировал роскошь… роскошь Садуука. Его власть. Его право собственности. Его жестокость.

Для Эйлин это был всего лишь дорогой поводок… и обещание боли.

Тулая откинулась, оценив макияж, кивнула и отложила кисть с палеткой. Взяв гребень, она встала за креслом и запустила пальцы в волосы Эйлин.

— Он сегодня на взводе.

— Он… приходил к тебе? — тихо спросила Эйлин.

Пальцы Тулаи замерли. Эйлин могла лишь догадываться, что сейчас пронеслось в ее голове, что ей пришлось пережить здесь. Быть избранной Садууком означало повышение статуса на «Вечном рае» — но это была лишь иллюзия престижа, купленная страшной ценой.

Опустив глаза, Тулая покачала головой.

Эйлин облегченно выдохнула. Она должна была быть благодарна за свое положение. Так, по крайней мере, говорил Садуук. Она делала то, что любит. Чего еще можно желать? Пока она его радовала, ей позволяли петь каждую ночь на сцене, у нее была своя комната, и она никогда не голодала.

Правда, «радовать» обычно значило устраивать приватные… анкоры¹ для его избранных гостей.

Не думай об этом.

Закрыв глаза, она вновь вернулась к воспоминанию: бежит по вересковому полю вместе с матерью, цветы ласкают ноги, воздух густо пахнет мхом и солнце мягко греет кожу.

Тулая снова взялась за работу, ловко вплетая в волосы тонкие косы с бусинами.

— Сейчас Садуук благоволит Алмуну. Он рассказал мне, — ее голос дрогнул, смешав в себе жалость и облегчение.

Прикосновение вольтурианки, хотя и нежное, и ее слова, хотя и произнесенные тихо, заставили Эйлин вернуться в настоящее. Как бы ни сиял «Вечный рай» весельем и роскошью, забыть она не могла. Тех людей, с кем она познакомилась, азарт выступлений, наркотики, которыми Садуук иногда ее одаривал… ничего не могло заполнить пустоту — огромную черную дыру, росшую с каждым днем после того, как она потеряла родителей.

Они бы ужаснулись, узнав, куда я попала.

Это не то, чего я хотела. Не то, чего искала. Совсем не то.

Она покинула Землю, чтобы убежать от боли, найти себя, разыскать источник той песни сирены, что манила ее к звездам. Чтобы заполнить пустоту. Сначала ей казалось, что она нашла здесь свое место. Все были так добры. Особенно Садуук. И какое-то время это место помогало ей забыть боль. Она бросилась в выступления, в поверхностное восхищение и зрелище, в аплодисменты и восторженные возгласы.

Она ошибочно приняла эти отвлечения за исцеление. Быть может, была наивна, думая, что если не смотреть боли в глаза, она просто исчезнет.

Но было слишком поздно, когда она поняла, что боль лишь крепчает, пускает корни глубоко в ее душу. Слишком поздно было понять, что здесь ей не место.

Слишком поздно, когда поняла, что ошейник, который дал ей Садуук, помечая как часть его «сотрудников», не снять.

— Что сказал Алмун? — спросила Эйлин.

Алмун был молодым дакретийцем с золотистыми волосами и кожей, сиявшими словно драгоценный металл, что они напоминали. Его часто заказывали не только за красоту, но и за четыре руки. Пока он был в фаворе у Садуука, другие не смели к нему прикоснуться.

— Ничего особенного, — ответила Тулая. — Только что сегодня Садуук был грубее обычного. Похоже, он был… напуган.

— Напуган?

За все годы, что Эйлин была здесь в заточении, Садуук ни разу не проявил даже тени страха.

— Он разгромил свою комнату и потребовал усилить охрану на сегодня. Вот и все, что мог сказать Алмун.

Эйлин наклонила голову, слушая Тулаю, и изучала отражение в зеркале перед собой. Бледные, словно призрачные, синие глаза еще больше подчеркивал макияж: черная подводка с изящными стрелками, сверкающие яркими оттенками синего, зеленого и фиолетового веки и ярко-синие губы — все вместе создавало особенно выразительный образ. Контраст с легким румянцем на щеках. Но ничто не могло скрыть тени, притаившиеся в глазах.

— Садуук ждет неприятностей? — спросила она.

Тулая снова замерла.

— Думаю, сегодня кто-то придет. Кто-то… важный.

Эйлин встретила ее взгляд в зеркале.

Морщины едва заметно проступали на тонком лбу вольтурианки, а ее губы плотно сжались, отражая глубокую печаль.

Кто-то важный.

По коже Эйлин пробежали мурашки, мелкие волоски на руках зашевелились. В животе застыл холод. Визит кого-то важного для Садуука всегда означал приватное выступление после шоу. Это всегда значило…

Она вздрогнула.

Как ей продолжать так дальше? Сколько еще она выдержит? Сколько еще позволит забрать у себя?

Тулая крепко схватила Эйлин за голову с обеих сторон и провела большими пальцами по бровям.

— Ты должна быть сильной, Эйлин. Не теряй себя.

Я уже потерялась, — подумала она.

— Не дай ему сломать тебя… не так, как он сломал меня, — продолжила Тулая тихим, дрожащим шепотом.

Слезы жгли глаза Эйлин.

— Тулая, я…

Дверь позади них раздвинулась. Громкая музыка ворвалась в комнату, заставляя дрожать косметику на туалетном столике, биты совпадали с бешеным стуком сердца Эйлин.

Вошла высокая фигура, раскинув руки.

— Ах, моя прекрасная соловушка. Ты готова к сегодняшнему выступлению?

Дверь закрылась за ним, и тишина окунула комнату.

Эйлин сжала челюсти и вонзила ногти глубже в бедра.

Тулая повернула кресло Эйлин к Садууку, опустила руки и отступила, глядя в пол.

— Она готова.

Морщинистое лицо Садуука расплылось в широкой улыбке, обнажив острые зубы. Короткие шипы торчали по бокам лысой головы, образуя корону из костяных выступов, раскрашенных золотой краской, контрастирующей с его серо-синей кожей. На нем была свободная рубашка с открытым воротом, заправленная в брюки, облегающие мощные ноги. Образ завершали высокие отполированные черные сапоги.

Он напоминал пиратa, когда она впервые увидела его.

Если бы только она сочла это за предупреждение, прежде чем он своим льстивым языком заманил ее на службу.

Глупая, наивная, одинокая Эйлин.

Она встала и разгладила рукам короткую блестящую синюю юбку, скрывая дрожь. Тонкие ниточки по краю юбки щекотали кожу.

— Покажи мне, — сказал Садуук, схватив ее подбородок и поднимая лицо, поворачивая его слева направо. Его грубые пальцы обхватили ее, а желтые проницательные глаза внимательно изучали. — Ты хорошо справилась, Тулая. Она сегодня будет сиять.

— Спасибо вам, Садуук, — тихо произнесла Тулая.

Он сдвинул большой палец и прижал коготь к нижней губе Эйлин.

— Сегодня ты должна быть безупречной, моя певчая птичка.

Эйлин взглянула на него с вызовом.

— Разве я не всегда такая?

Ебаный мешок с яйцами.

Его улыбка исказилась в оскал, хватка на ее подбородке усилилась.

— Я бы предпочел не вести с тобой подобных разговоров, терранка.

— А я бы предпочла вообще не вести с тобой никаких разговоров.

Оскалив острые зубы с рычанием, он наклонился и притянул ее ближе, пока их носы почти не соприкоснулись.

— Не испытывай мое терпение. Сегодня у меня нет желания терпеть твое неповиновение. Ты выйдешь на сцену и выступишь идеально. А когда я вызову тебя на бис — улыбнешься и споешь снова.

Эйлин схватила его запястье обеими руками.

— Иди нахуй.

— Эйлин… — взмолилась Тулая.

Садуук зарычал, резко развернул ее и прижал к стене. Холодный страх пробежал по ее спине, дыхание перехватило. Он сунул руку в карман, достал маленький флакон и поднял перед ее лицом. Внутри мягко светилось красное сияние.

Рапсодия.

Сдерживая слезы и панику, она вырывалась, качая головой, насколько позволяла железная хватка.

— Пожалуйста, Садуук, не надо. Я не хочу.

— Сегодня у меня гость — третин, — сказал он, срывая крышку с флакона. — Ты знаешь, кто это, моя певчая птичка?

Глаза Эйлин расширились, дыхание перехватило. Она слышала ужасы о третинах — безжалостных завоевателях, которые брали все и всех, убивали и насиловали без малейшего сожаления. Огромные, рогатые твари — демоны из древних земных легенд.

— Знаешь, — сдавил он ее щеки, заставляя открыть рот, и влил рапсодию.

Холодная жидкость растеклась по языку. Садуук захлопнул ей рот, зажал нос и откинул голову за подбородок, чтобы заставить проглотить. Наркотик с холодком скользнул по горлу. Лишь тогда он ослабил хватку, и она сделала судорожный вдох.

Он приблизил к ней лицо.

— Ты выйдешь на сцену и устроишь лучшее за свою жизнь выступление, Эйлин, — провел большим пальцем по ее нижней губе. — А потом встретишь моего гостя и сыграешь для него так, чтобы спасти себе жизнь. Ты отдашь ему все, что только может дать это хрупкое тело.

Рапсодия разливалась по ее животу, сменяя холод на нарастающее тепло по всему телу. Но это было лишь начало.

Смотря ему в глаза, она хрипло прошептала:

— Я тебя ненавижу.

Улыбка Садуука вернулась, но была натянутой, почти гримасой. Он наклонил голову и сжал пальцы на ее ошейнике.

— А я владею тобой, птичка. Ты сделаешь все, что я прикажу. — Хватка была достаточно сильной, чтобы оставить синяк. — Ты поняла?

Она кивнула, не в силах остановить дрожь.

— Поняла.

Он отпустил ее так резко, что она рухнула на четвереньки.

— Тридцать минут, птичка. Собери всю волю в кулак. Ты знаешь, что будет, если облажаешься.

Дверь открылась. Мощная музыка снова обрушилась на Эйлин, пробирая до костей, заставляя сердце сжиматься. Потом Садуук исчез, и дверь закрылась.

Эйлин поднесла руку к челюсти, где все еще ощущала призрачную хватку его жестоких пальцев. Внутри рапсодия разливала жар, но он не гасил растущего, тошнотворного страха перед выступлением… и тем, что последует за ним. Она сжала пальцы в кулак и прижала его к полу.

Первый этап кайфа от рапсодии — волна радости и восторга, избавление от забот и страхов. Но даже она не смогла заглушить ее страх. Ни она, ни песня — ни то, что она когда-то так любила, ни то, чего так отчаянно хотела. Но когда жар достигнет полной силы, он поглотит ее — не будет ни радости, ни страха, только неудержимое желание и огненное забвение.

Не останется Эйлин.

Она прилетела на «Вечный Рай» почти ни с чем… а Садуук забрал все, что у нее осталось.

Нежная, успокаивающая рука легла ей на спину.

— Все будет хорошо, — сказала Тулая.

Эйлин покачала головой, слезы жгли глаза.

— Как? Как все может быть хорошо? Посмотри на меня! Посмотри, кем я стала, Тулая. Кем мы стали, — из груди вырвался всхлип. — Ничего и никогда не будет хорошо.