В Питере - жить? Развод в 50 (СИ)

Глава 10

Лика

— Ну что, в «Стокманн»?

— Давай небольшой крюк сделаем, — просит мама. — Хочу на одно место посмотреть. Здесь, рядом.

Ну почему бы и нет? Это ее игра. Ее поле. Ей и вести.

Проходим совсем немного, до крохотного скверика на углу двух улиц. Ничего особенного — скамейки, детская горка, круглая то ли клумба, то ли песочница, глухая стена дома с граффити. А еще — столб-указатель со стрелками и намалеванными от руки кривыми надписями. Подхожу ближе, читаю:

— Сайгон, Казань, Гастрит. Что это? Тот самый «Сайгон»? Где вы пили кофе?

— Да, тот самый. — Она садится на скамейку, я пристраиваюсь рядом, оглядываюсь с любопытством. — Казань — Казанская площадь у Казанского собора. Там была одна из главных тусовок неформалов. Гастрит — дешевая столовая на углу Невского и Рубинштейна, тоже культовое место.

— А Труба?

— Подземный переход у метро «Гостиный двор». Их было две, теплая и холодная. В теплой грелись, а в холодной играли музыканты. Тогда этого столба, конечно, не было, позже поставили. Вроде как памятник системе.

— Подожди. — Я пытаюсь что-то припомнить и сосчитать. — Но ведь система — это же хиппи, нет? Это разве не до тебя было? Мне казалось, вообще почти до нашей эры.

— До вашей — точно, — смеется мама. — Сначала — да. Хиппи называли себя системой. И протянули дольше западных, аж до начала девяностых. Но уже в восьмидесятые системой называли вообще всех неформалов. Которые не вписывались в официальную систему. Мое время — это как раз конец восьмидесятых, начало девяностых.

— Панки всякие, металлисты, да?

— Не только. Музыканты, художники, поэты, писатели.

Музыканты… Я никогда не любила попсу, только олдовый рок. Ну и тот, который на нем вырос. Русский в первую очередь. Но интересна мне именно музыка, а не то, что ее окружает. Не флер богемы. Все эти локальные тусовки полувековой давности — какое мне до них дело?

Но вдруг все ожило — потому что это была мамина жизнь. Когда она была такой же, как и я. Или младше. И этот сквер — какое значение он имеет для нее? О чем она вспоминает сейчас, глядя куда-то вглубь себя?

— И что здесь было? В этом саду? Не вообще, а с тобой?

— Ну… — Она улыбается чуть смущенно. — Здесь я познакомилась с одним парнем.

— Оу! Лавстори?

— Трудно сказать, насколько лав. Но он был первым.

А вот интересно, кстати. Мы никогда не говорим с ней о сексе. И не говорили. Разводная тема не в счет, потому что экстрим. Какие-то базовые знания, конечно, она мне дала в подростковом возрасте, но больше подруги и интернет. Наверно, даже бабушка со своим вечным подолом трындела об этом больше.

Почему? Во-первых, у меня была такая же установка, как и с матом: дети не обсуждают интимную жизнь родителей, а родители — интимную жизнь детей. А во-вторых, эта тема предполагает определенное доверие, а мама до недавнего времени была для меня существом холодным и закрытым.

Но вот это вот «он был первым» — это точно про секс, а не про что-то другое.

— И… что? — спрашиваю осторожно.

— Да, собственно, ничего. — Она пожимает плечами. — Первым, но не последним.

— Ну ясное дело, что не последним. Желаю тебе, чтобы последний был еще очень не скоро.

— Как-то это двусмысленно прозвучало.

— Да, пожалуй, — соглашаюсь я, подумав. — Ладно, давай по-другому. Пусть последний раз будет не скоро. А последний мужчина, наоборот, чтобы появился побыстрее. Если, конечно, тебе это нужно.

Все равно получается криво. Пытаюсь снова.

— Если тебе нужен один мужчина, а не много разных.

Мама смеется, закрыв лицо руками.

— Волк, с тобой с ума сдохнешь. Аминь. Да будет так. Пусть последний мужчина появится скоро, а последний раз будет…

— Через сто лет. Ну ладно, через пятьдесят. Это случайно не волшебный сквер? Здесь желания не загадывают?

— Здесь нет.

— А где?

— Ну… много где.

— Пойдем туда?

Это глупость, конечно, я в такие вещи не верю, но сейчас вдруг хочется поверить. Чтобы мы обе загадали желание — и оно исполнилось. Мы ведь в Питере, а он, говорят, магический. А сегодня — самый длинный день в году. Тоже магия. Ну и мой день рождения до кучи.

— Хорошо, пойдем. — Она встает. — Шмотки купим быстренько и пойдем.

Торговый центр — ну ничего особенного. В том смысле, что они все примерно одинаковые. И быстренько, разумеется, не получается. Просто жуть, сколько всего нужно девочкам, сорвавшимся из дома с сумочками, в которых только паспорт, телефон и косметичка. Пусть даже всего на два дня.

Поскольку подарки мы друг другу за всей суетой последних дней не сделали, договариваемся взаимно оплатить покупки.

— Чур, не жаться! — требую я.

Зарабатываю я, конечно, намного меньше, чем она, но все же могу позволить себе не экономить на мелочах. К тому же мстительно обчистила карточку Стаса, на которую он скидывал хозяйственные деньги. Прямо на следующий день по пути на работу сняла в банкомате все до копеечки. И ничего не дрогнуло. Нашла квартиру, заплатила за два месяца плюс депозит, еще и осталось.

Кое-чего мы не учли. В гостиницу все равно приходится вернуться — не таскаться же по городу с пакетами. Переодеться, конечно, можно прямо в магазине, но свои вещи куда-то надо деть. На все это уходит немало времени, но наконец мы выбираемся на маршрут.

— Далеко? — спрашиваю я.

— На Ваську*, - отвечает мама. — Прилично, но умеренно. Можно на метро, можно пешком.

— Давай пешком, — соглашаюсь я.

Что меня еще раздражает в Питере, так это местный сленг. Нет, я понимаю, что он есть в каждом городе, и в Москве, конечно, тоже, но здесь его, на мой взгляд, через край. Не только все эти пресловутые поребрики с парадными или кура с гречей. Такое чувство, что у каждой улицы, у каждого закоулка и каждой дыры есть свое особое название, известное только местным. Такой тайный язык для аборигенов, непонятный понаехавшим. Сквозит в этом что-то надменное, снобистское.

Пытаюсь донести это до мамы, она смеется.

— Ты права. Так и есть. Тайный язык. И если тебя раздражает, значит, это просто не твой город. Смирись с этим.

--------

*Васильевский остров