В Питере - жить? Развод в 50 (СИ)

Глава 50

Лика

Приличные люди в такой ситуации говорят «о боже» или визжат от радости, а неприличная Лика… выдает всякие неприличные слова.

— Откуда ты взялся, Дань?

Он молча берет коробку, ставит ее на лавку и обнимает меня так, что я жалобно пищу. И висну у него на шее. Наверно, со стороны мы выглядим как те малолетки в кино, на которых я смотрела и бурчала про себя брезгливо: ну вы тут перепихнитесь еще.

Вы не понимаете, это другое. Когда у тебя — это всегда другое. Не такое, как у всех прочих.

На нем дико мятый льняной костюм с черной футболкой под пиджаком. Ну кто надевает лен в дорогу, а? На асфальте тоскует спортивная сумка с логотипом «Зенита».

— Ну так что, будем выяснять, откуда я взялся, или пойдем к тебе?

— Так откуда ты взялся?

Достаю из кармана ключи, беру коробку, открываю дверь.

— Из Питера, откуда еще. — Он поднимает сумку, идет за мной.

Внутри все мелко дрожит, живот горит, соски — без лифчика же! — красноречиво топорщат ткань. Его штаны выглядят… тоже очень пикантно. Интересно, мы хоть до квартиры доберемся?

В лифте кошусь на зеркало. Божечки-кошечки, на кого же я похожа?! Зато дома чисто. Как будто знала. А может, и знала?

Смотрим друг на друга, не отрываясь.

— Что, не выдержал? — цепляюсь за лацкан пиджака. Все равно уже мятый!

— Я спросил, ты ответила.

— У меня билет на воскресенье. На вечер. На поезд. В Питер.

Его губы на моих — плавлюсь, растекаюсь, исчезаю. Жаль, что живу не в пентхаусе. Или не жаль? Лифт останавливается. Открываю дверь квартиры, не попадая ключом в замок. Коробку на тумбочку, стряхиваю сланцы. Его сумка где-то в углу. Прямо там, в прихожей, нетерпеливо срываем друг с друга одежду.

Какие разговоры, о чем? Все потом! Сейчас только одно — раствориться друг в друге. Пять дней — как будто целая вечность.

Когда видишь что-то такое в фильме или в книге читаешь, это смешно и неловко. Вам что, до кровати не дойти? Когда сами… ну да, это другое.

Да, прямо здесь и сейчас!

— Я думал, с ума сойду! — задыхаясь, обжигая дыханием ухо.

— Я тоже.

— Не могу без тебя!

— Я тоже.

— Моя!

— Да…

Извиваюсь под его руками и губами, как змея. Втираюсь, вжимаюсь, вжираюсь в него. Ближе, теснее, чтобы ни малейшего зазора. Чтобы реально в одну плоть. И в одну кровь — чтобы перетекала по жилам, от одного сердца к другому и обратно. Пульс — в унисон.

— Лика-а-а… — шепотом влажным, как кожа, покрытая испариной.

Слизнуть ее — горьковато-соленую, пахнущую морем и желанием. Кончиком языка от шеи до груди. Соски твердые, как леденцы, но не задерживаюсь, опускаюсь ниже. Веду пунктир коротких, как точки, поцелуев, а за ними — длинную тонкую черту, по всему твердо вставшему члену.

— Нет… потом! — Данила рывком поднимает меня, коротким жестким поцелуем впивается в губы и тут же отпускает. — Не могу больше!

И я тоже! Какие там прелюдии и ласки! Все эти пять дней были одной сплошной прелюдией, долгой и мучительной. Одно движение — и кончу, взорвусь, разлечусь звездной пылью до самых краев вселенной.

Ну и пусть! Оно того стоит!

Как будто кадр вырезан из пленки: только что были в прихожей, у зеркала, глядя на наши отражения, — и уже на кровати, сплетаясь руками и ногами в тот самый узел, который только мечом и разрубишь. Одним коротким и резким движением навстречу — принять в себя, поймать, не отпускать. В одном ритме, входя друг в друга, заполняя собою, соединяясь в одно целое, как кусочки пазла.

Головоломка, которую продолжили собирать с того места, где прервались.

Глубже, сильнее, быстрее — обнявшись крепко, к той сверкающей вершине, с которой сорваться в пропасть, разбиться на миллион осколков и собраться снова, как капли ртути. Отдышаться, посмотреть друг на друга и снова удивиться. Не разрывая объятий, не размыкая тел, все еще одним целым.

Это правда ты?!

— Как ты меня нашел?

— По запаху.

— Ну да, ты же хаски.

— Хаски? И отец так говорит. Кобель, мол.

— Дурак ты!

— Одно другому не мешает.

— Ну правда!

— Правда не мешает. Кобель дурак. Черт, сдурела?!

— Извини. — Не до крови ногтями в бок, но все равно больно.

— Попросил отца. Тот попросил твою мать. Та долго упиралась, но все-таки дала. Не ругай ее, ладно?

— А позвонить — нет? Вдруг меня дома не было бы?

Рука тяжело ложится на бедро, и так же тяжелеет внутри, снова заполняя пустоту до отказа.

Да ну, какой тут может быть отказ? Я только за. Продолжай!

— Хотел посмотреть на тебя.

Это уже где-то через час. Ты о чем, Дань?

— Как отреагируешь, когда увидишь, — поясняет он. — Первая реакция — самая четкая.

— Мда… — прячу лицо ему подмышку, упиваясь пряным запахом. — Моя была матерной.

— Да ты могла меня хоть на хер послать, — смеется он. — Неважно. Настоящее — в глазах.

— И что было в глазах?

— Удивление. И радость.

Щиплет в носу. И мурашки те самые дурацкие из бабских романов — бегут по спине стадом. Осталось только пальчики на ногах поджать, и будет полный комплект. Именно так — пальчики, а не пальцы.

Фу-у-у!!!

Ну и плевать! Потому что они и правда сами собой поджимаются, сгребают простыню. Как кошачьи когти. Но у меня не как в романах. Да-да, это другое!

— Данька, я правда рада.

Тихо, шепотом. Но он слышит. Вытаскивает меня из-под мышки, целует, облизывает.

— Ну раз уж я хаски! А ты волк. Представляешь, какие у нас дети будут? Волкособы!

Словно кипятком окатывает.

— А у нас будут дети? — уточняю осторожно.

В тот раз миллион резинок истрахали, а тут и не вспомнили. Хорошо, что я не перестала таблетки принимать. Но с удивлением понимаю вдруг, что сама мысль не пугает. Даже интересно. И правда… волкособы.

— Ну мало ли. — Данила беззаботно пожимает плечами. — Он секса иногда бывают дети.

— Вот это открытие! — Снова впиваюсь когтями, теперь в ягодицу. И обнаруживаю, что за окном посветлело.

Ночь куда-то делась. Время снова сошло с ума.