В Питере - жить? Развод в 50 (СИ)

Глава 26

Лика

— Если придираться строго, то ночи сейчас нет, — говорит Данила. — Вообще.

— В смысле? — удивляюсь я. — Ночь — это разве не между заходом и восходом? Солнце-то зашло. Значит, ночь.

— Не совсем. Зашло, да, но юридически ночь — это когда оно свалилось за горизонт на определенную глубину. Не помню на сколько. А оно не сваливается, так что сейчас не ночь, а сумерки. От заката и до рассвета. Ночь отдыхает и набирается сил. У нее отпуск.

— Прикольно. Как будто живая.

— Я этот… анималист. Верю, что все неживое на самом деле живое.

— Ой, слышала бы тебя моя мама! — Он говорит чушь с таким серьезным видом, что я не могу удержаться от смеха. — Анималист — это тот, кто зверюшек рисует. А про неживое — это антропоморфизм, вот.

— Какая ты умная, Лика, — он щиплет меня за бок, и я взвизгиваю. — Тебе череп не жмет?

По идее, это должно быть обидно, но нет, нисколько. Наверно, потому, что нет желания обидеть. Просто стеб. Я тоже так люблю. Стас этого не понимал никогда, все принимал за чистую монету и раздувался, как жаба. С ним такая пикировка была бы по определению невозможна.

— Не! — Я в ответ пихаю его под ребра. — В самый раз. По размерчику. А ты не любишь умных женщин, Даня?

— Ну почему же? Я люблю, когда все в гармонии. Когда красивая, но умная. Или умная, но красивая. Красивая дура или умная уродина — ну такое себе. Я понимаю, все имеют право на существование, но пусть живут параллельно. Параллельно мне.

— Даня, а по-моему, третий муравей пиздит, — улыбаюсь ехидно. — Насчет красивых дур. Разве мужчины не любят прелесть каких дурочек?

— Прелесть какими дурочками можно пользоваться, а любить-то их зачем? А что за третий муравей?

— Любовь зла. А муравей — это старая загадка. Три муравья идут по пустыне, по прямой. Первый говорит: передо мной никого, а сзади один муравей. Второй: передо мной один муравей и сзади один муравей. Третий: передо мной два муравья и сзади один муравей. Как такое может быть? Ответ: третий муравей — пиздабол.

— Ну… — Данила корчит умную рожу. — Тут возможны варианты. Говоришь, по прямой идут? Так ведь земля круглая. Значит, фактически они идут по кругу, очень большому, и первый муравей в масштабе находится одновременно и впереди третьего, и позади.

— Ловко! А еще какие варианты?

— Ну, например, так. Если это англоязычные муравьи, то третий говорит: «There are two ants in front of me and ain't behind me». То есть два муравья впереди и сзади никого. А все слышат: «There are two ants in front of me and ant behind me». Один муравей позади меня. Там, конечно, не помешал бы артикль, да и вообще не слишком грамотно, но где вы видели грамотных муравьев, господа?

— Блин, Даня, ты меня реально пугаешь. Мне бы такое точно в голову не пришло. Ни про круглую землю, ни про английский.

— Я говорил, что у меня специальность такая — аналитик данных?

— Угу, — киваю на серьезных щах. — И что на работу ходишь в галстуке. За что себя люблю, так это за красоту и за скромность, да?

— Сам себя не полюбишь — и тебя никто не полюбит, — соглашается он.

— А вот это уже двусмысленно. Про сам себя.

— А что делать? Воздержание вредно для здоровья. И физического, и психического. Красивые умницы не всегда под рукой. И даже прелесть какие дурочки.

— Ага, — соглашаюсь я. — А руки — они под рукой всегда.

Блин, что мы обсуждаем вообще? Да еще с таким глубокомысленным видом. С трудом сдерживаясь, чтобы не заржать. И кажется, что знакомы уже сто лет. Он одновременно раздражает и притягивает. И еще что-то очень чувственное, неуловимо тонкое. Не возбуждение, не желание — волнение? Прозрачно, легко, на полутонах, как все вокруг.

Мы идем по пустынным улицам. Наверно, туристы гуляют где-то в других местах. По Невскому, по набережным. Это моя первая белая ночь, раньше никак не удавалось поймать. Если только в детстве, но тогда я была слишком мала и ничего не помню. Данила прав, это не ночь. Но и не сумерки — что-то совершенно особое, необычное. Свет, похожий на сердцевину морской раковины: серебристо-розовато-оранжевый. Он словно проходит через тебя, пропитывает насквозь. И вот уже ловишь себя на том, что готова поверить любой истории, даже самой странной.

— Ну так что там с правилами? — спрашиваю Данилу. — Ну например?

— Например? — Он оглядывается по сторонам и показывает на кариатид, поддерживающих балкон. — Например, никогда не смотри в глаза статуям. Они здесь не просто так.

— Ну ясное дело, — фыркаю я. — Балкон держат.

— Не только. Видишь, там еще парочка. Как по-твоему, куда они смотрят?

— Ну… — приглядываюсь осторожно, но все равно, несмотря на предупреждение, задерживаюсь взглядом на их пустых глазницах. — Эти на тех. А те… не знаю куда. Черт!

— Что?

— Мне показалось, что… что она мне подмигнула.

— А ведь я предупреждал, — вздыхает Данила. — Тебе не показалось. Они тебя срисовали и теперь будут вести.

— Кто они? — Слюна попадает в дыхалку, начинаю судорожно кашлять. — Статуи? Куда вести?

— Это наблюдатели. Они видят и помнят все, что происходит. С тех пор, когда камер еще не было. Уличные обмениваются информацией между собой и передают верховым — которые на крышах. Те следят за всем городом и могут рассказать тем, кто умеет с ними разговаривать. А это не всегда люди.

— Даня… — смотрю на него искоса. — А у вас здесь все такие?..

— Ну, продолжай. Ебанутые во всю голову?

— Заметь, это ты сказал, не я.

— Не все. Только некоторые. Кстати, кот идет за нами.

— Где?!

Оборачиваюсь резко и никого не вижу. Ничего. Никакого кота. Хотя… какая-то темная тень промелькнула… кажется. И исчезла.

— О, а вот это редко кому показывают. — Он обнимает меня за талию. — Не бойся, они хоть и жутенькие, но безвредные. Так, пощекотать нервишки. Ну и чтобы не пялилась куда не надо.