В Питере - жить? Развод в 50 (СИ)

Глава 14

Лика

На самом деле это было какое-то наитие, что ли? То, что я попросила маму показать Питер ее детства. Ее студенческая молодость — это тоже интересно, но надрыв, напряжение чувствуются и передаются мне. А я сейчас сама как еж, вывернутый иголками внутрь. Хочется чего-то теплого, спокойного. Хочется погреться на солнце.

Ее детские воспоминания — именно такие. Теплые и светлые. Радостные. Она улыбается, а вместе с ней улыбаюсь и я. И что удивительно, мама и раньше много рассказывала о своих родителях, о бабушках и дедушке, но все это было чем-то таким абстрактным. Мои прадедушка, дедушка и одна прабабушка умерли до моего рождения, другую я хоть и застала, но совсем не помню. Бабушку, питерскую, которая внезапно стала белградской, видела от силы пару раз в год, она для меня почти чужой человек.

Сейчас все эти люди, похожие на выцветшую фотографию в старом альбоме, стали вдруг живыми, объемными. Теми ниточками, которые связывают меня с прошлым. И этот город, где они жили, холодный и чужой, тоже стал частью меня.

С удивлением замечаю, что уже вечер. Хотя какой там вечер — шесть часов, солнце высоко. Не зря же я родилась в самый длинный день года. А здесь, в Питере, он еще длиннее, сегодня и ночи-то толком не будет, сразу после вечера наступит утро.

Заходим поужинать в итальянский ресторанчик, и маму снова начинает морозить.

Ясное дело, думает о предстоящей встрече. Это не страх, а именно напряжение. И я вдруг понимаю, что воспринимаю ее чувства почти как свои.

А ведь я любила отца. Уважала. Ну да, чем-то он меня раздражал иногда, но все равно. И вдруг словно отрезало. Как будто он ушел не только из маминой, но и из моей жизни, захлопнув за собой дверь. И вот я переживаю из-за того, как она встретится с человеком из своей юности. Словно от этого зависит и мое будущее.

— Ну что, едем? — Я смотрю в телефон. — Меньше часа до начала. Успеем? Я не представляю себе ваши расстояния.

— Если на такси, то как повезет. Если на метро, точно успеем.

— Не надо как повезет. Давай на метро.

«Петроградская» — закрытого типа, с дверями. Почему-то мне очень нравятся такие станции. В Москве их нет. Тоже воспоминание из детства: как стояла, прижавшись ухом к двери и прислушивалась: едет поезд или нет. А бабушка старалась меня оттащить. А еще в питерском метро особый запах, сложный, из которого я могу вычленить только креозот. А остальное? Загадка.

— Черт, все-таки надо было на такси! — с досадой говорит мама, когда мы переходим с «Невского проспекта» на «Гостиный двор». — Забыла, что «Чернышевская» закрыта. Придется пешком от Маяка. От «Маяковской».

Идем быстро, но все равно немного опаздываем. Пробираемся в зал, концерт уже начался. На сцене какие-то молодые парни — явно не «Перевал». Разогрев? Поют неплохо, но слишком уж, на мой вкус, попсово. Стол наш, вопреки опасениям, никто не занял, и он единственный свободный, недалеко от сцены. На линии взгляда. Народу много, фан-зона забита плотно. Громковато, но мы сюда не разговаривать пришли. Ничего, не оглохнем.

Только садимся, и к нам протискивается официант. Ну vip все-таки. Заказываем по бокалу вина. Так, в качестве успокоительного. Маму потряхивает. Убеждать, что все будет хорошо, смысла нет.

Да в конце концов, как будет, так и будет. Она этого хотела. Иначе не согласилась бы.

Наконец парни раскланиваются и исчезают. Выходит Ветер со своими ребятами, которые на самом деле… Да нет, назвать их пожилыми, несмотря на то, что каждому за полтос, язык не повернется. У рокеров нет возраста. Они просто зрелые. А Ветер и вовсе невъебенно хорош. Видела фотки, видела клипы, но вот так, в реале — на порядок роскошнее. И не сказать, что прямо красавец, но буквально прет от него такое… остро мужское. От чего, как пишут в блядских романах, поджимаются пальчики на ногах.

Ну ясень пень, сексуальность — двигатель продаж, как ни цинично звучит. Уж на этом я собаку съела. Причем покупатель и не догадывается, за какие ниточки его дергают. Так что маму можно понять.

Она сидит, кусая губы, на сцену смотрит из-под ресниц. А Ветер бегло обводит взглядом зал, и нас тоже, ни на секунду не задержавшись. Ничто на лице не дрогнуло. Конечно, со света в темноту плохо видно, но не такая уж тут темнота, так, полумрак. Просто не вгляделся, не узнал. Ну да, тридцать лет прошло — или сколько там?

Мама, конечно, на полтинник не выглядит, хорошо сохранилась, да и следит за собой. Но все равно изменилась. Я помню ее фотографии девяностых. Худющая, как спица, девчонка с длинными распущенными волосами и начесанной челкой. И с огромными, словно удивленными, глазами. Они и сейчас такие — огромные, только удивления стало меньше. Больше какой-то мудрой усталости. Как будто смотрит из другого мира.

Зал скандирует: «Та, что всегда уходит»!!!

Это одна из моих любимых песен у них. Вроде, самая простая, что мелодия, что слова, но бьющая наотмашь. Так, что щиплет в носу. И сразу ясно — это не просто текст, не просто ноты. Это живое, настоящее. О реальной женщине, которую Ветер любил. Это от него она уходила и возвращалась. Морозно-серебристое вступление и такие же знобящие строки:

Та, что всегда уходит, Чтобы опять вернуться Призраком белой ночи, Хмельной метелью зимы…

Ветер поет — и что-то вдруг происходит. Его лицо становится напряженным, он словно ищет кого-то в зале. Взгляд останавливается на нас.

Нет, не на нас. На маме. Которая сидит так, будто проглотила палку. Глаза опущены, губы дрожат.

И я понимаю, что это песня о ней. Та, что всегда уходит, — это она.