В Питере - жить? Развод в 50 (СИ)

Глава 64

Лика

— Я уже скучаю, — говорю, положив голову Даньке на плечо.

За иллюминатором — облака, похожие на сахарную вату, земли не видно. Сколько там километров под нами — десять? Или больше? Почти как Марианская впадина.

— В смысле? — удивляется он.

— В Москву поеду. Во вторник. А скучаю уже сейчас.

Ловлю себя на том, что говорю не «домой», а в Москву. Как будто там уже не дом.

— Хочешь, выпрошу три дня за свой счет, съезжу с тобой?

— Не, Дань, — вздыхаю я. — Там беготня всякая, дел полно. А если ты будешь рядом, не смогу сосредоточиться.

— Угу, — кивает он с идиотской серьезностью. — С мужем попрощаться надо, я буду мешать.

Пихаю его в бок.

— Даня, мужем он перестал быть в тот самый момент, когда задрал юбку секретутке. На этом все закончилось, и ты прекрасно это знаешь.

— Угу, — снова кивает он. — Знаю. Но как же не подъебнуть?

И правда!

Ничего, дружок, за мной не заржавеет. На каждый шах ответим матом. Веселая у нас будет семейка!

Примеряю на себя роль его жены, его фамилию. Как будто платье — нигде не жмет, не морщит, не обвисает? Кажется, очень даже неплохо сидит, мне нравится.

Вспоминаю, как думала об этом в поезде, когда ехали в Питер и соседка по купе предположила, что мы молодожены. Всего-то месяц прошел, даже меньше.

Самолет проваливается в воздушную яму, поднимается снова. Я цепляюсь за Данькину руку.

Было бы очень обидно погибнуть именно сейчас, когда все так прекрасно, когда все только начинается. Мне столько всего хочется — вместе с ним. В том числе узнать этот чертов город, который заманил меня и приворожил.

Нет, в один день — это, может, и неплохо, но сейчас — слишком рано.

Когда хорошо, всегда немного страшно. Как будто плывешь над… да, над Марианской впадиной, а внизу мерзкие зубатые твари. Или летишь в облаках в железной посудине — я так и не поняла толком, каким образом она вообще может летать. Физика — ну совсем не мое. А счастье — оно так хрупко. И жизнь тоже.

Нет, не буду об этом думать. Лучше о другом.

Я спросила маму, когда мы были одни: скажи, тебя напрягает, что Данька — сын Ветра?

Нет, ответила она. Но слишком быстро ответила, и я поняла, что это неправда.

Напрягает. Может, и не он сам, а именно ситуация. Что они с Ветром станут родственниками.

Разве могла я предположить, что так получится, когда уговаривала ее пойти на концерт? Как, интересно, дальше сложится между ними?

Спрашиваю об этом у Даньки: как он думает.

— Да никак, — пожимает плечами. — Он в Питере, она в Москве. Будут изредка видеться. На свадьбе вот.

На свадьбе…

Внутри становится морозно. Со Стасом у нас все было как у больших. Разве папенька согласился бы отпустить свою принцессу замуж без лимузина, платья со шлейфом, банкета на две сотни персонажей и прочих понтов? А сейчас я даже не знаю, говорить ли ему, что собираюсь повторить. Наверно, скажу уже перед самой свадьбой. Вряд ли он захочет поехать в Питер вместе с мамой.

— Дань, а нам правда нужно устраивать цирк-шапито? В смысле, свадьбу?

— Боюсь, что да, — вздыхает он. — Батя, может, и понял бы, если бы мы тихонько расписались, но мать… Ты же не хочешь заполучить себе смертельного врага? Она и так будет в шоке, когда узнает, на ком я женюсь.

— Ладно, пережила это один раз, переживу и второй.

— Главное — чтобы последний.

— Да уж хотелось бы.

Пристраиваюсь к его плечу поудобнее. Лететь долго, можно и поспать — встали рано. Данька берет мою руку, медленно обводит пальцы по контуру. Как тогда, в такси. Тихо мурлычу, проваливаясь в дремоту. То самое странное состояние, когда все слышишь, все чувствуешь, но при этом видишь сны.

Белград. Београд…

У меня никак не получается четко произнести это «ео». Или «л» вместо «о», или дифтонг какой-то.

Мы с Данькой идем по улице — к кафане. Той самой — вопросительной. Вот только все столики там заняты, и на веранде, и внутри. А люди все знакомые. Стас с Катькой, папа с Марго, мама… с Ветром? Все смотрят на нас и ждут чего-то. Как будто безмолвно задают вопрос, а мы должны ответить. Появляется стюардесса, объявляет, что самолет падает, просит пристегнуть ремни.

Вздрагиваю, открываю глаза.

Нет, это на самом деле, не во сне. Только самолет не падает, а снижается потихонечку в штатном режиме.

Интересно, почему при посадке не так страшно, как при взлете? Я не люблю летать. Не то чтобы совсем фобия, но взлет — на грани паники.

Питер снова встречает дождем. Тихим серым дождичком, похожим на крупу-сечку. Узнаю этот запах — петрикор. Запах мокрой земли и асфальта, прибитой пыли и листьев.

Запах счастья…

Снова такси, снова Невский в пробках. Водитель сворачивает в объезд, но и там плотно. Вот наконец и Васильевский — теперь я уже могу фамильярно называть его Васькой. Дом, где провела такой странный, таинственный день, в котором радости и горечи смешалось ровно пополам. А потом еще две недели ничем не замутненного счастья такого высокого накала, что должно было спалить к чертям все предохранители, но…

Нет, не спалило.

Теперь это мой дом. Ну, может, формально еще нет, но скоро будет.

Выходим из такси, затаскиваем чемоданы в под…

Скоро я научусь говорить «парадная» без заминки, на автомате. Так, словно родилась в этом городе. Хотя почему «словно»? Я ведь и правда здесь родилась. В клинике Первого меда.

Как там? И возвращается ветер на круги своя*.

Лифт. Смотрим друг на друга… со значением. Потому что снова одни. Только мы вдвоем. Он и я.

— Люблю тебя, — говорит Данька, когда дверь квартиры, закрываясь, отгораживает нас от всего света.

— И я тебя, — отвечаю, пробираясь ладонями под его футболку.

Его губы находят мои — и все исчезает…

----------

*Книга Екклесиаста, 1:6