В Питере - жить? Развод в 50 (СИ)

Глава 32

Лика

Интересно, где именно между Питером и Москвой белая ночь превращается в не белую? И не поймешь, потому что льет дождь. А уезжали при ясном небе. Как будто оно огорчилось и заплакало.

Мне тоже хочется плакать. От растерянности. Потому что не понимаю, что со мной происходит.

Что это вообще было, мать твою за ногу? Да нет, и было, и есть. Продолжается. Present Perfect Continuous. Настоящее совершенное длящееся.

И не уснуть, хотя спали каких-то пару часов. Обнявшись так крепко, словно все происходящее сон и надо как-то удержать его, не дать развеяться.

Закрываю глаза — и снова вижу все, что было. Не просто вижу. Погружаюсь с головой. И дело не в сексе. Не только в нем, хотя ничего похожего со мной еще никогда не было. Но если бы только это, я бы не чувствовала себя сейчас до такой степени ошарашенной и… да, и беспомощной.

Как получается, что человек, которого толком и не знаешь, внезапно оказывается дверью в другой мир? И вот ты стоишь на пороге и не решаешься сделать шаг, потому что понимаешь: обратной дороги уже не будет. И тянет, и страшно.

Перестук колес вводит в транс, и я опять там, в его квартире, отмотав пленку на восемнадцать часов назад. Плавлюсь под его руками и губами, растекаюсь, как растаявшее мороженое. Разлетаюсь на атомы в ядерном взрыве и собираюсь снова. Только порядок уже нарушен, словно они перемешались и встали не совсем так, как было. Потому что теперь я другая Лика. Не та, которая за сутки до этого вышла из поезда на перрон Московского вокзала. И прежней уже точно не буду.

На часах начало восьмого. Утро, вечер? Все смешалось. В этом городе и не разберешь.

— Во сколько у тебя поезд?

— В одиннадцать. Вечера.

— Значит, у нас еще вагон времени. Ты ведь не уйдешь?

Качаю головой, нахожу телефон, пишу маме, что увидимся на вокзале. Все, теперь можно… что? Да не все ли равно? Трахаться, целоваться, разговаривать или молчать о чем-то, спать, есть, пить кофе. Просто лежать в обнимку. Да, еще целый вагон времени, которого катастрофически мало. Оно то застывает, то летит со свистом. Я хотела бы пить его крошечными глоточками, чтобы растянуть, но не получается. Получается жадно, залпом, и все никак не напиться.

Стараюсь не думать о том, что будет дальше. Потому что очевидно же — ничего не будет. Он в Питере и никогда не переедет в Москву. А я — в Питер. Ездить друг к другу в гости? Или поселиться в Бологом? Кстати, оно вообще склоняется, Бологое? Да хрен с ним, не суть. Суть в том, что какие могут быть отношения на расстоянии? А если и могут, то очень недолго.

Вот поэтому я и хочу взять от этой ночи и дня все, что только можно. Так, чтобы было о чем вспомнить в рутине будней. А может, даже и в старости. Кто знает, вдруг это окажется самым ярким воспоминанием всей моей жизни.

А Питер, похоже, не хочет меня отпускать. Иначе чем объяснить пробку воскресным вечером, и не на пригородном шоссе, по которому едут с дач, а в центре города? Мама прислала сообщение, интересуясь, собираюсь ли я вообще возвращаться.

А может, и правда? Может, остаться? Работа? Да черт с ней. Позвоню начальнице, попрошу отпуск за свой счет на неделю.

Но мне, вообще-то, никто и не предлагал остаться, а напрашиваться не хочется.

Данила нервно барабанит пальцами по рулю, глядя перед собой.

— Лика, ты же понимаешь, что я не виноват? — говорит мрачно. — Этой пробки даже в навигаторе нет, посмотри сама.

На бортовом экране все горит зеленым. В телефоне тоже. Но мы стоим. Вывернуть некуда, везде плотно. До отхода поезда еще полчаса, ехать минут десять чистого времени. Да не драма вообще, не успеем, значит, поеду следующим. Но… может, это не случайно?

Впереди чуть шевельнулось.

— Послушай…

— Дань, не надо, — прошу, отвернувшись к окну.

— Да что не надо? — взрывается он. — Ты что, вот так просто уедешь? И все?! И даже не скажешь ничего?

— А что сказать? — с трудом сдерживаю слезы.

— Что это для тебя было? Случайный перепих на один раз?

— Нет. Я не знаю. — Вот только истерики не хватало, а она уже где-то близко. — Черт, не знаю, что это было!

— Вот и я не знаю. А хочу знать. Потому что ты сейчас уедешь, а я не знаю, как дальше. Потому что…

Тут он лупит кулаком по рулю, машина обиженно бибикает, и я вижу в боковом зеркале стоящей перед нами праворульки средний палец водителя.

— Лика, ты мне крышу сорвала конкретно, — говорит Данила почти обреченно.

— Ты мне тоже. — Не вижу смысла врать. — И я не представляю, что с этим теперь делать.

— Давай так. Подождем неделю. Не будем ни писать, ни звонить, ничего. Как будет. Может, пыль осядет, и окажется, что все это…

— Ничего не значит? Просто вспышка? А если нет?

— Ну тогда и будем думать, что дальше.

— Хорошо, давай, — соглашаюсь я.

Пробка словно ждала от нас какого-то решения. Машины впереди трогаются, а после поворота и вовсе свободно. Я думала, что мы попрощаемся у вокзала, но Данила идет со мной. Точнее, бежит, потому что до отправления остается всего несколько минут.

Мама стоит у вагона, и вид у нее такой, как будто я опаздываю на последний поезд эвакуации. Было бы из-за чего переживать. Хотя я на ее месте тоже, наверно, волновалась бы. Ветра, кстати, не наблюдается. Видимо, и правда поговорили и распрощались. Может, и к лучшему.

Данила целует меня, и только лязг тронувшегося поезда заставляет оторваться от него и заскочить в тамбур. Как по живому. Да, собственно, почему как? По живому и есть.

Неделя — звучит почти как бесконечность…