В Питере - жить? Развод в 50 (СИ)

Глава 24

Лика

— Понимаешь, Лика, Питер живет своей собственной жизнью. Особой. Невидимой. Люди даже не задумываются, что происходит рядом с ними. Пока не столкнутся с этим вплотную. С тем, чего не могут объяснить.

— А ты, стало быть, можешь? Ты… это… просветленный? Или посвященный? Нет, просвещенный?

— Можешь не верить, можешь стебаться, но это ничего не изменит. Ты уже в воронке.

— В воронке? — От его убежденного тона мне становится не по себе. — В каком смысле? Как в «Ночном дозоре»?

— Да ну, это точно хрень, — морщится Данила. — Ведьмы, вампиры. На самом деле все проще. Есть реальный мир и есть мир… — Он щелкает пальцами, подбирая нужное слово. — Мир сущностей. Скажем так. А Питер стоит на границе. Сейчас то время, когда эта грань становится совсем тонкой. Почему ты в воронке? В том смысле, что не в стороне, а в парадигме. Потому что родилась здесь, в самый длинный день. Потому что твои предки жили в Питере три сотни лет. Потому что хранитель взял тебя под свое покровительство.

Боже, что он несет?! Кот — хранитель — покровитель! Сущности, воронка, парадигма! Испанская стыдобища, двадцать два раза рукалицо! Он ведь не всерьез все это, правда? Просто троллит меня, да? А если всерьез, то точно псих!

— Я знаю, о чем ты думаешь. — Данила крепче сжимает мою руку. — Что если я говорю это всерьез, то точно псих, да?

— Да, именно так, — вздрогнув от неожиданности, киваю я. — Что ты вообще о себе воображаешь, Даня? Думаешь, это что-то такое загадочное-таинственное, производящее впечатление? Извини, но это реально кринж.

— Окей, давай провожу тебя до гостиницы. У тебя был шанс узнать его, но ты отказалась.

— Его? — Меня начинает мелко потряхивать.

— Да. Не тот город, который показывают туристам. Совсем другой.

Надо бы послать его подальше и уйти, но… не могу? Это как в детстве, когда читают страшную сказку. И жутко, и неудержимо хочется узнать, что там дальше. Потому что все это херота, конечно, но… мало ли?

— Ты всем девушкам… так? — Голос тоже позорно дрожит. — Показываешь?

— Нет. Ты первая.

— Но почему? Ты же меня не знаешь совсем.

— Не знаю, — соглашается Данила. — Тебя не знаю. Почему — тоже не знаю. Ладно, Лика, проехали. Забудь.

Идем молча, я кусаю губы. Да, я его тоже не знаю. Он стремный, как… да ну, просто стремный. Но твою же мать, понимаю с ужасом, что меня к нему тянет. И это не просто какое-то физическое желание, это что-то совсем другое. Незнакомое.

Мистика…

Невольно смотрю по сторонам, на строгие дома в опаловой дымке — их окна как глазницы. Словно они наблюдают за нами. Крепче цепляюсь за руку Данилы, как будто он мой Вергилий в этом аду*. Все так же молча переходим Невский, идем к гостинице, останавливаемся у арки.

— Ну… — В этом призрачном свете глаза у него совершенно инфернальные: радужки словно нет, только зрачки, затягивающие, как две черные дыры. — Счастливо, Лика. Приятно было познакомиться.

Безупречно вежливо, вполне равнодушно.

Ой ли? Равнодушно?

Я чувствую его сожаление, и оно не в том, что не удалось затащить меня в постель, хотя, может, и думал об этом. Откуда я это знаю? Да кто бы сказал!

И мне тоже жаль. Ведь могло все быть совсем иначе. Мы могли бы гулять до утра, болтать о всякой ерунде, целоваться на мостах, потом поехали бы к нему, занялись сексом. Попрощались и забыли друг о друге. Ну или вспоминали бы изредка как о мимолетном приятном эпизоде.

Нет, не могло. Не с ним. Потому что мы зацепили друг друга как-то иначе. На каком-то ином уровне. Гораздо глубже.

Я прямо представляю эти зубчатые шестеренки, которые не позволяют отпустить его руку.

— Счастливо… Мне тоже…

Мы стоим и смотрим друг на друга, словно собираясь с силами, чтобы разорвать эту едва наметившуюся связь, чтобы расстаться.

Ну… ну же…

Он наклоняется и касается губами моих губ. Так легко и невесомо, что, закрыв глаза, я больше угадываю это прикосновение, чем чувствую его.

Нет, все же чувствую — мгновенно обострившимся до предела восприятием, когда каждый нерв как оголенный провод. Так больно — и так хорошо…

Слегка подтолкнув меня к подворотне, Данила разворачивается, чтобы уйти.

Сука, если этот сраный болотный город непременная нагрузка к тебе, то… черт с ним! Пусть будет.

— Дань, подожди!

Он останавливается, смотрит на меня, а я не знаю, что сказать. Просто подхожу и снова беру за руку. И, кажется, его это нисколько не удивляет.

Мы идем по улице в сторону Эльфийского сада, замыкая начатый утром круг. Идем молча, но теперь это уже совсем другое молчание. Не напряженное, а сосредоточенное.

У подъезда сидит черный кот и намывает лапой морду. Данила притормаживает, и мы зачем-то ждем, пока тот закончит процедуру и уйдет.

— Нельзя прогонять кота от парадной, — поясняет Данила.

— Почему? — удивляюсь я. — А, ну да. Он же хранитель и занят важным делом. Надеюсь, это не тот же самый? Который нам дорогу перешел?

— Да кто его знает. — Данила пожимает плечами, и мы идем дальше.

Ловлю себя на том, что краем сознания почти верю: кот тот же самый. Взявший нас — меня? — под свое покровительство. Походу, эта шиза заразная. Но как только я перестаю ей сопротивляться, она уже не кажется такой зловещей и пугающей.

— Питер кого-то не принимает и выгоняет. — Данила словно читает мои мысли. — Кому-то просто позволяет здесь жить. А кого-то любит и охраняет. Надо только знать и соблюдать его правила. Кот — это хороший знак.

— И много этих правил?

Я оборачиваюсь и вижу, что кот исчез. Вот только что был — и уже нет. И почему-то воспринимаю это как должное.

— Много, — кивает Данила. — Все сразу не запомнишь.

— Мы все равно завтра уезжаем.

— Кто знает? — усмехается он. — А вдруг вернешься?

----------

*Отсылка к «Божественной комедии» Данте Алигьери