Мое имя Морган

Глава 11

Я придумала для него искупительное задание где-то через неделю или даже позже, глядя на мощный поток рыцарей, оруженосцев и слуг, вытекающий из главных ворот Тинтагеля. Они направлялись к северу, на очередной круг бесконечных сражений, которые Утер вел с саксами за земли, которые эти захватчики отобрали у тех, кто владел ими прежде. Так оно всегда и происходит.

Длинная колонна шла вглубь страны размеренным военным шагом, утреннее солнце омывало сияющие кольчуги, знамена с драконами развевались по ветру. В середине ехал Утер Пендрагон, его золотые доспехи будто плавились в полыхающем свете. Я, как обычно, вознесла Господу молитву о смерти отчима и стала терпеливо дожидаться полуденного колокола.

– Эскорт? – спросила матушка. – Но зачем?

Без Утера и его присных в парадном зале Тинтагеля было раздольно и спокойно. Несколько длинных столов стояло перед возвышением, сидящим за ним на скамьях не приходилось тесниться. Матушкин трон перенесли и поставили перед главным столом, чтобы она разобралась с некоторыми местными делами, последним из которых оказалось мое.

Матушка обменялась озадаченным взглядом с сэром Бретелем и с легким изумлением обратилась ко мне:

– Итак, дочь моя?

Я глубоко вздохнула и разразилась речью, которую репетировала пол-утра.

– Матушка, мне очень нужно чем-то себя занять. Отец Феликс уехал, и я не могу исполнять свои обычные обязанности при церкви, а еще тут не осталось дам, чтобы наставлять меня во второй половине дня. К тому же я слышала, что мы даже в Каэрлеон на Михайлов день не поедем.

– Король повелел, чтобы мы остались в Тинтагеле, в безопасности, – пояснила мать. – А дам он отослал обратно по своим поместьям. Я ничего не могу с этим поделать.

– Я по-прежнему могла бы содержать в чистоте церковь, тренировать своего сокола, ходить на прогулки для здоровья. Но без Элейн я осталась одна, и поэтому мне не разрешено выходить из дома. – Об этом распорядился Утер, а не матушка. Еще одно правило, ограничивающее мою свободу с тех пор, когда я начала ходить к отцу Феликсу, но мать придерживалась его, чтобы избегать ссор.

– Поговаривают, что это тебя не останавливает, – сказала она. Я попыталась запротестовать, но матушка подняла руку, утихомиривая меня. – Но я признаю, что все время находиться в помещении нездорово. Тем не менее какой эскорт может у тебя быть в отсутствие дам? Ты же не можешь ожидать, что Гвеннол…

– Оруженосец, – перебила я. – Пусть просто ходит следом и заботится о моей безопасности. – Матушка уже качала головой, но я все равно не остановилась. – В любом случае кто-то должен зажигать молитвенные свечи отца Феликса, а кроме меня, никто не знает положенных обрядов.

Это заставило ее задуматься.

– Но оруженосец… разумно ли это?

– Почему нет? Разговаривать с ним мне не придется. Любой из них сможет охранять снаружи дверь церкви, носить принадлежности для соколиной охоты и ходить в трех футах позади меня. Они ведь готовятся однажды стать рыцарями, так? И некоторые станут защитниками дам, вот как сэр Бретель тебя защищает.

Матушка подняла взгляд.

– Что скажете, сэр Бретель? Разумно ли поручать нечто подобное юноше, не имеющему рыцарского звания?

– Леди Морган не ошибается насчет придворного воспитания, – ответил он. – Эти мальчики хорошо обучены, и большинство из них, став рыцарями, отправятся прямо ко дворам, а возможно, даже останутся при вашем дворе. И некоторые действительно получат, как и я, честь охранять знатных дам.

– Вот видишь! – восторжествовала я. – Ведь суждению сэра Бретеля уж точно можно доверять, правда, матушка? Пусть он выберет кого-нибудь для меня.

Это было рискованно, но я не могла сама никого предложить. Оставалось лишь положиться на симпатии сэра Бретеля.

Матушка посмотрела на меня долгим испытующим взглядом, а потом вновь перевела глаза на своего рыцаря, который обнадеживающе кивнул ей.

– Очень хорошо, – сказала она. – Если сэр Бретель выберет самого подходящего оруженосца, ты получишь свой эскорт, но на моих условиях, которые придется строго соблюдать. Тебе разрешено будет звать оруженосца раз в день, чтобы он выполнял поручения, которые мы обсудили, и находиться при тебе он будет только вне дома, а не внутри. И эта договоренность будет действовать лишь до возвращения короля. Ты согласна?

– Конечно, матушка.

Она вздохнула.

– Сэр Бретель, у вас есть подходящий кандидат?

– Да, моя госпожа. У нас есть юноша, который лучше всех владеет мечом и ездит верхом. Скорее всего, он получит рыцарство в тот день, как достигнет совершеннолетия. Он также, безусловно, самый сведущий в придворных манерах, потому что взращен на континенте. Будь у меня дочка, я бы без колебаний доверил ему ее безопасность.

– Тогда приведите его. Чем скорее мы разберемся с моей скучающей дочерью, тем лучше.

Сэр Бретель в три широких шага преодолел все возвышение. Оставшиеся оруженосцы сгрудились вокруг самого дальнего стола, некоторые еще ели, остальные забавлялись, по очереди быстро тыкая ножом между растопыренных пальцев. Все, кроме одного, который сидел, подперев рукой подбородок, и внимательно следил за приближением своего учителя в воинском мастерстве. Сэр Бретель без колебания поманил его к себе и сказал:

– Акколон, предстань перед королевой.

Если Акколону из Галлии и не нравилось, что его отрывают от общества однокашников и полировки мечей, чтобы таскаться за мной по мысу или часами ждать перед храмом, пока я быстро наводила там порядок, а потом читала втайне от всех, я ни разу не услышала от него ни словечка недовольства. После разговора в соколятне я нервничала и не знала, как у нас все пойдет, но он был тих, до крайности галантен и держался с уважительной отстраненностью, а двуручный меч сэра Бретеля нависал над ним, как знак рока.

Однако чем больше мы ходили, тем чаще я притормаживала, а когда Акколон невольно догонял меня, начинала задавать вежливые вопросы, не отвечать на которые он не мог в силу хороших манер. Это означало, что частенько мы шагали с ним бок о бок. Вопросы и ответы быстро превращались в дружеские беседы, а они еще быстрее наполнялись смехом, поскольку Галл утолял мое ненасытное любопытство рассказами о рыцарях, оруженосцах, казармах и ристалище, и частенько рассказы эти отнюдь не предназначались для ушей истинной леди, но бесконечно забавляли меня. Могу сказать, что ему нравилось смотреть, как я смеюсь, возможно, ничуть не меньше, чем я в свою очередь радовалась его ответным улыбкам.

– Вы хотите сказать, что даже не умеете играть в шахматы? – спросила я его как-то днем после того, как вернула своего сокола на присаду. Нам пришлось сократить пребывание на мысе и сбежать оттуда, спасаясь от железной пелены туч, которые неслись по волнам капризного ветра. – И вам хватило наглости настаивать, чтобы я приняла ваш подарок, потому что умею?

Акколон покосился на меня.

– Моя госпожа, вы, вероятно, считаете себя единственной, кто умеет играть в шахматы.

Услышав одну из его обычных куртуазных дерзостей, которые доставляли мне больше удовольствия, чем я сама была готова признать, я закатила глаза.

– Так играете или нет?

– Могу сказать только, что мне не годится сидеть на месте.

– Ага, значит, играть вы не умеете, но слишком горды, чтобы в этом признаться. – Он ничего не сказал, продолжая смотреть на меня с непроницаемой безучастностью. Я ухмыльнулась. – Удивительно, что вас никогда этому не учили, учитывая ваше хваленое галльское воспитание. Сэр Бретель говорил, что вас заставляли посещать пиры, учили танцевать и играть на лютне, когда вы еще ходить-то толком не начали.

– Это не… не совсем так.

Крупная теплая дождевая капля из зловещей тучи плюхнулась мне на нос. Я оглядела внутренний дворик между конюшнями и входом на кухню. Он был пустым, дремотным – сюда не доносилось ни разговоров с главного двора, ни криков поваров, – повседневную жизнь изгнали ворчание грома и металлический запах дождя. Единственными звуками, напоминавшими о материальном мире, был вездесущий рокот волн и наше дыхание – близкое, молодое. Время будто замедлилось, образовав спущенную петлю, где можно попытать удачи, пока тонкая нить Судьбы не натянется снова, подтягивая слишком свободный стежок.

– Это никуда не годится, – сказала я Акколону. – Идемте.

Наша церковь по-прежнему была безупречно чистой, в ней пахло уксусом и воском. Я прятала шахматы в запертой ризнице, они, будто самая невинная вещь на свете, лежали возле большой доски отца Феликса. Квадрат синего шелка я приспособила в качестве платка и хранила, приколов под вырезом платья.

Мы с Галлом в молчании шли в сторону алтаря, негромкое эхо наших шагов отражалось от пола. Раскат грома заставил Акколона подпрыгнуть.

– Корнуолльская погода! – посетовал он. – А лето ведь даже не закончилось.

Я заулыбалась.

– Какой вы чувствительный! Я-то думала, вы уже должны были привыкнуть.

Окна озарило широкое, яркое полотно молнии, и сразу снова грянул гром. Гроза бушевала прямо у нас над головами, гремя черепицей на крыше и лупя по окнам дождем. Сомнений быть не могло, на какое-то время мы застряли в церкви.

– Садитесь, – сказала я, показывая на ступеньки, которые вели к могиле отца, достала из мешочка на поясе ключ и отперла дверь в ризницу.

– Не думаю, что мне следует тут сидеть, – крикнул Акколон мне вслед. – В конце концов, мне предписано ждать вас снаружи. Нельзя ведь допустить, чтобы нас застали наедине!

– Силы небесные, да это ведь храм Божий. А гроза такая сильная, что никто не усомнится: вам пришлось найти укрытие. – Я пересекла разделяющее нас пространство и протянула ему клетчатую коробку. – Вы просто боитесь оказаться в глупом положении, потому что не умеете играть.

Он помолчал, подняв брови, а потом выхватил у меня коробку и опустился на ступеньку.

– Напротив, госпожа моя. Можете поставить меня в сколь угодно глупое положение, если желаете этого.

Вначале я спустилась к отцовской могиле, зажгла свечи и прочла любимую молитву за упокой его души, прежде чем повернуться к ожидающему Акколону, глаза которого были вежливо устремлены куда-то в сторону, а запястья скрещены на коленях, как у связанного узника. Я села, высыпала шахматы в подол юбки, развернула и поставила между нами доску, а потом расставила по местам резные фигурки из черного дерева и слоновой кости, попутно сообщая их названия.

– Все это мне известно, – заметил Галл. – Еще я знаю, что шевалье может перепрыгивать через любые преграды, а королева может вообще делать все, что пожелает.

– Все, кроме того, что может рыцарь – по-вашему, шевалье. – Я выхватила из его пальцев резную женщину в короне и поставила обратно на ее клетку. – Теперь внимательно выслушайте остальные правила, и сыграем.

– И я, конечно же, проиграю.

– Да, конечно же, – жизнерадостно подтвердила я. – Вы будете проигрывать снова и снова. Но ведь только так и можно чему-то научиться. Это вроде как упасть с коня во время копейной сшибки и снова сесть верхом. И однажды вы меня победите; подумайте только, как это будет замечательно.

Его глубоко сосредоточенный взгляд встретился с моим; в скудном свете свечей глаза Галла были почти полуночного оттенка. Еще один громовой раскат прогремел над нашими головами, и на этот раз подскочили мы оба. Акколон опустил глаза, с новым интересом разглядывая фигуры на доске.

– Вы слишком мудры, леди Морган, – тихо сказал он. – Уверен, мне никогда не удастся вас победить.

– Конечно же, удастся, – сказала я, хотя мне потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями для ответа. – Значит, так, я буду играть белыми, потому что я – леди, но первый ход сделаете вы, чтобы иметь преимущество. – Я подняла руку над доской и махнула ею с подобием властности. – Итак, Акколон Галльский, начнем. Ваш ход.