Мое имя Морган

Глава 25

Первые несколько дней мы с Элис провели у себя в покоях, где нам достаточно умело прислуживал кухонный мальчишка. С тем, чего он не умел, справлялась Тресса, робкая девятнадцатилетняя коровница из нашей деревни. Упиваясь ролью моей якобы фрейлины, Элис умело наставляла эту белобрысую девицу в обязанностях горничной знатной дамы, как будто занималась этим всю свою жизнь.

Хотя я предпочла бы поселиться в одной комнате с подругой, та была так очарована видом бывших покоев Констанс, что у меня не хватило духу ей отказать. Мне казалось странным ночами лежать в одиночестве без сна в громадной старой кровати моей матушки, когда морской бриз и мелодичный плеск волн не могли, как прежде, меня убаюкать.

Под конец я поддалась уговорам Элис и провела ее по всему замку, и по материковой, и по островной его части; показала каждую комнату, все башни, все подземелья, ристалище и конюшни. Напоследок мы отважились выйти на мыс и отправиться в церковь. Я была потрясена, увидев, что кто-то только что зажег свечу за упокой моего отца, несмотря на отсутствие отца Феликса. Мне стало любопытно, кому он доверил тайну матушкиного ритуала.

Я помолилась над отцовской могилой, а потом мы попробовали открыть дверь ризницы, но безрезультатно.

– Должно быть, отец Феликс увез ключи с собой, – сказала я Элис. – Это значит, нам нечего читать, помимо «Ars Physica».

– Придется развлекать себя как-то иначе, – ответила она.

Я велела открыть матушкину гостиную, и мы отправились туда. Эта комната, вся мебель в которой была мне знакома, по-прежнему оставалась светлой и приятной, хотя стены нуждались в покраске, а розы снаружи разрослись и застили свет в окнах. Выцветшая Пенелопа хмурилась с гобелена, сосредоточившись на своем ткацком станке.

– Здесь должно быть что-нибудь, чтобы нас занять, – предположила я, открывая шкафчик из древесины каштана.

Шаря там вслепую, я нашла лишь нуждающуюся в починке подушечку, растрескавшийся колпачок для сокола и белый рукав из хорошей льняной ткани. Я перевернула его и увидела герцогский герб моего отца, аккуратно вышитый темно-синей нитью, – работа матушки, сделанная давным-давно, когда она лучше всех в этом доме управлялась с иголкой и ниткой. Забросив рукав обратно в шкафчик, я захлопнула его дверцу.

– Смотри, что я нашла! – Элис подняла лютню, некогда принадлежавшую Элейн, – пыльную, лишившуюся нескольких струн.

Я вздохнула.

– Она сломана, к тому же я и играть-то толком не умею.

– Я могла бы натянуть новые струны, если бы они у нас были, – сказала подруга. – Чтобы скоротать время, учила бы тебя играть.

– Уверена, это не порадовало бы ни одну из нас. – Я направилась к окну и опустилась на каменный подоконник. Стоял конец марта, и день оставался безразлично сереньким, солнце силилось пробиться сквозь клубящиеся тучки.

Элис отложила лютню и плюхнулась в мягкое кресло.

– Есть одна вещь, которую мне хотелось бы проделать. Поужинать в Большом зале.

– Да там, считай, и нет никого.

– Знаю, но я ведь никогда раньше не ужинала в замках. Пожалуйста, скажи «да», cariad!

Я не могла отказать такой прочувствованной мольбе, а потому в тот же самый вечер мы оказались за поспешно собранным столом на возвышении за трапезой. В обществе тех немногих, кто остался в Тинтагеле, мы ели жареную ягнятину. Внизу располагались три почти пустых стола: для рыцарей, для оруженосцев и для слуг, которые в данный момент не готовили и не подавали еду. После трапезы рыцари по очереди представились, вкратце сообщив о своем происхождении и рассказав, кому служили их предки; все это напоминала ярмарку, где продают породистый скот. Акколон вышел последний, наряженный в длинную темно-синюю тунику поверх белого льняного одеяния и подпоясанный коричневым кожаным ремнем с серебряными заклепками.

– Мои госпожи, – начал он, – я рад… я хотел сказать, мы все рады, что вы к нам присоединились.

– И вы говорите от лица всех, не так ли, сэр Акколон? – произнесла я. – Как самый главный тут, в Тинтагеле?

Он издал неуверенный смешок.

– Не совсем так, леди Морган, хоть сэр Бретель и назначил меня наместником на время своего отсутствия. Но, конечно, единственный человек, который обладает тут настоящей властью, это вы.

Элис озорно посмотрела на меня.

– Вот это веселье! Давай, прикажи что-нибудь.

Я набрала в легкие побольше воздуху и собралась уже отвергнуть ее шаловливую просьбу, однако, сделав выдох, обнаружила, что решимость исчезла, оставив внутри необычную легкость.

– Очень хорошо. Сэр Акколон, я слышала, что каждый вечер вы играли тут на лютне и пели, но сегодня вашего инструмента почему-то тут нет.

– Нет, – подтвердил он. – Мои песни могут оказаться слишком… какое слово тут подойдет… земными? Неуместными в присутствии дам.

– Мне говорили, что вы поете в основном по-французски.

– Да, миледи. Но вы понимаете этот язык.

– И все же вам придется сыграть ради всех остальных. Уверена, мы с леди Элис как-нибудь это вынесем. – Я широко улыбнулась ему, в первый раз позволив себе это сделать. Улыбка застала его врасплох, и его сопротивление – легкое, как перышко, и галантное, но тем не менее настоящее – дрогнуло в свете свечей. – На самом деле, это приказ, – добавила я.

Он покорно склонил голову.

– Если вы настаиваете, миледи, я могу только подчиняться.

Акколон дал пажу знак принести его лютню с длинным грифом, потом уселся на рыцарский стол и стал лихо исполнять развеселые мелодии. Первые несколько песен были галльскими, вульгарными и шуточными, подходящими скорее для портовой таверны, чем для резиденции короля, но это делало их только забавнее. Низкий голос Акколона – именно такой мелодичный, как я и предполагала, – играл с хитросплетениями слов так же непринужденно, как хозяин этого голоса скакал с копьем, а изящные пальцы перебирали струны. Маленькая, но благодарная аудитория то и дело разражалась восторженными криками, отбивала ритм и требовала еще более фривольных песен. Акколон подмигивал и скалился в ответ, а исполняя некоторые строки, не мог сдержать смех.

– Замечательно! – выдавила Элис, задыхаясь от смеха. – Ты знала, что из него может выйти такой отличный трубадур?

– Нет, если честно, – призналась я. – Мне сказала об этом Тресса, когда я спросила, нельзя ли где-нибудь достать струны.

– Ах, значит, тебе захотелось посмотреть, как он это делает?

Я бросила на нее резкий взгляд, но потом смягчилась.

– На самом деле, да, мне было любопытно.

Она улыбнулась и положила руку мне на локоть, но быстро отдернула ее, пытаясь подавить отчаянный кашель.

– Матерь Божия, Элис, с тобой все хорошо? – Я помахала пажу, чтобы он вновь наполнил ее кубок.

Она сделала большой глоток и суматошно закивала.

– Да, просто пылинка попала. – Подруга указала на рыцарский стол. – Слушай, он темп сменил.

Я снова перевела взгляд на Акколона. Его голова теперь склонилась к струнам, пальцы двигались медленно, исполняя совсем другую мелодию – тягучую, сладостно-горькую, от которой все в зале погрузилось в благоговейную тишину.

Мы хорошо знали эту древнюю балладу – трогательное воспоминание о томлении, любви и потере, описывающее одну-единственную встречу в многолюдном зале. Но Акколон исполнял ее на родном языке, и я замечала каждое изменение, которое он вносил в музыку, подстраивая ритм льющейся из-под его пальцев мелодии под свой диалект.

Сделав паузу после первого припева, Акколон поднял темноволосую голову и поймал мой взгляд. И пусть прошло время и наши души и умы были теперь лучше вооружены, чтобы противостоять соблазнам, я не могла отвести глаз. Я должна была понимать, и понимала, что в те вечера, когда меня тут не было, он пел эту песню много раз и, наверное, она не для меня, не про меня, не про ту потерю, с которой мы научились жить.

Только вот это было не так. Каждое слово, каждая долгая, пронзительная нота говорили о том, что с нами было и что стало теперь, и сейчас, встретившись глазами, мы будто никогда не расставались.

Неожиданно Акколон опустил взгляд, разорвав нашу связь так же внезапно, как она возникла, склонил голову набок, будто все это было ошибкой, и у меня болезненно перехватило дыхание.

Я обернулась к Элис, которая всегда спасала меня от самой себя, но за это время что-то в ней изменилось. Она сидела, откинувшись на спинку кресла, ее кожа посерела и покрылась мелкими капельками пота, грудь вздымалась и опускалась слишком часто и неритмично.

– Элис! Что с тобой такое?

Подруга попробовала отмахнуться от меня, но ее рука безвольно упала. При попытке заговорить она лишь засипела, и этот звук напомнил о смертельных хрипах настигшего ее в монастыре недуга, который, как мне до сих пор казалось, я изгнала навсегда. Я прижала ладонь к ее лбу, но тот, к моему облегчению, оказался прохладным.

– Слава Богу, жара нет. Но ты должна лечь в постель.

Ей удалось глотнуть вина.

– Незачем. Глупо это как-то.

– Я буду решать, что глупо, а что нет, – парировала я. – Идем.

Я взяла Элис под руку и помогла ей встать. Наши кресла вразнобой заскрипели, отъезжая по каменному полу. Когда я быстро повела ее прочь из зала, все глаза обратились к нам, включая и сине-черные глаза Галла, хотя его песня прервалась лишь на миг.

Как ни старалась Элис это отрицать, она была нездорова, и я провела у ее постели два дня и две ночи, чтобы удостовериться, что ей не делается хуже. Благодарение Господу, старая болезнь не вернулась, и новой заразы подруга не подхватила тоже. Говоря простыми словами, она была изнурена. Хоть я и исцелила ее в аббатстве, жестокая болезнь и долгая поездка верхом по влажной весенней погоде не прошли бесследно для ее легких. Эта хворь не грозила смертью, но требовала регулярного хорошего питания и сна.

– Ты совершенно спокойно можешь меня оставить, – на третий день сказала Элис, когда я устроилась в кресле возле ее кровати. – Смотреть, как я тут валяюсь, должно быть, очень скучно.

Я взяла сложенный лоскут муслина, на котором отрабатывала зашивание краев раны «елочкой» по методу приорессы.

– Нет, сердечко мое, у меня есть свои способы, чтобы не заскучать. С тем же успехом я могу быть здесь, с тобой.

Прежде чем она успела запротестовать, в комнату прокралась Тресса и присела в неловком реверансе, адресованном нам обеим. Элис просияла улыбкой: прежде чем заболеть, она несколько дней учила этому нашу прислужницу.

– С вашего позволения, леди Морган, – сказала Тресса, – наверху лестницы стоит рыцарь, который попросил меня передать вам послание.

Что-то у меня внутри встрепенулось.

– Какой рыцарь?

– Сэр Акколон Галльский, миледи. Он желает справиться о здоровье леди Элис и не нужно ли ей что-нибудь.

– Это все, что он сказал?

– Да, госпожа моя. Он ждет ответа.

– Понятно. – Трепетание утихло, сменившись холодком. – Скажи, что ей лучше, а если нам что-то понадобится, я за этим пошлю. Спасибо, Тресса.

Девушка кивнула и скрылась, а я, обернувшись, встретилась с прямым взглядом янтарных глаз моей пациентки.

– Это было немного неожиданно, – проговорила она, – сэр Акколон решил просто продемонстрировать вежливость.

– О да, он очень вежливый, – ответила я. – И церемонный, конечно же, и очень осторожный. В следующий раз ты и будешь посылать ответ, раз он справлялся о тебе.

Элис откинулась на гору пуховых подушек.

– Что случилось, Морган?

– Не выдумывай ничего, все в порядке. – Я встала, прошла к очагу, подбросила в угли новое полено и стала смотреть, как оно оседает, будто устраивающаяся на яйцах наседка.

– Если ты чувствуешь желание высказаться, – заметила Элис, – возможно, тебе стоит призвать сэра Акколона и обратиться к нему напрямую?

Я налетела на нее, будто порыв ветра.

– Зачем? Чтобы заполнить пробелы, возникшие за годы, что мы провели врозь, забыв про причину, по которой это произошло? Все это уже в прошлом.

– И оттого, что ты ненадолго примешь сэра Акколона из соображений вежливости, такое положение вещей не изменится, – сказала Элис. – Право, твоя реакция несколько подозрительна, если уж хочешь знать мою точку зрения.

– Так уж вышло, что я не помню, чтобы просила тебя сообщить мне свое мнение, – огрызнулась я. – Очень уж ты смела, Элис Лланкарфанская, порой слишком смела.

Подруга утомленно улыбнулась этой моей мелкой вспышке.

– В таком случае, Морган Корнуолльская, тебе не повредит провести некоторое время вдали от моего ложа. Иди, со мной Тресса посидит. Будем рассказывать друг другу истории из жизни.

Я глубоко вздохнула, покаянно опускаясь обратно в кресло.

– Ты хорошая, даже когда болеешь. Тресса от твоей доброты просто расцветает. Но я не могу с ним встретиться, потому что даже не знаю, какие слова ему сказать.

– Ни разу не видела, чтобы ты не нашла слов, – проговорила она, моргая – ее снова одолевал сон. – Скажи, что хочешь оставить прошлое в прошлом и надеешься на то, что ваши новые отношения обретут новую сердечность и спокойствие духа. – Элис утонула в подушках и до подбородка натянула одеяло. – Поговори с ним, Морган. Это пойдет тебе на пользу.

Пока подруга засыпала, я держала ее за руку и смотрела в окно, почти ничего там не видя. Через некоторое время на цыпочках вернулась Тресса и занялась очагом. Я бессознательно почувствовала недовольство: ведь Акколон не передал с ней ничего в ответ.

– Тресса, – позвала я, вставая, и она резко выпрямилась.

– Что, миледи?

– Посидишь сегодня днем с леди Элис на случай, если ей что-то понадобится. Но сперва я хочу, чтобы ты нашла сэра Акколона и передала, что я желаю с ним говорить.