Мое имя Морган

Глава 49

Когда через три дня матушка призвала меня к себе, мне уже не терпелось ее увидеть. Все это время она провела в постели, допуская к себе лишь двух самых приближенных служанок, и несколько раз встретилась наедине с сыном.

Сэр Бретель впустил меня в маленькую гостиную и оставил нас наедине. Матушка сидела в эркере у окна, глядя на обнесенный живой изгородью внутренний двор, и я мимолетно задумалась, не скучает ли она по своему розарию в Тинтагеле, где ей доводилось заниматься шитьем с Констанс и Гвеннол, пока Моргауза ждала рядом, а мы с Элейн играли в прятки. Мне пришло в голову, что я даже не знаю, принадлежит ли ей до сих пор Тинтагель.

– Утер взял свои слова назад, – сказала она, прежде чем я успела произнести хоть слово. – Мы поженились ради ребенка, а потом он почти накануне родов заявил, что он ни при чем, что отец, скорее всего, мой покойный муж или какой-нибудь другой мужчина. Он говорил, что эта беременность – свидетельство слабости его королевы, государственная измена. – Матушка прижала ладонь к губам, словно для того, чтобы справиться с непрошеными чувствами. – Я знала, что это ложь, но Утер отказывался слушать и твердил, что мой незаконнорожденный отпрыск должен умереть. Я плакала и умоляла, твердила, что согласна на все, лишь бы ребенок жил. Теперь я понимаю, что именно этого он и добивался, чтобы всегда можно было заявить, будто я согласилась отослать сына и все произошло с моего ведома.

Поэтому, когда рыжеволосая девица приняла у меня роды, я заключила сделку. Поклялась, что отдам сына на воспитание, если она устроит так, чтобы у меня никогда больше не было детей от Утера Пендрагона. Я не знала, что девица из числа людей Мерлина, но понимала, что она здесь непроста и обладает необычными навыками. Девица сделала какие-то пассы руками, мой план сработал, и я почувствовала, что хотя бы сделала все, что было возможно в моем положении. Мне и в голову прийти не могло, что все эти годы Мерлин замышлял возвращение Артура, что над всеми нами навис великий меч Пендрагонов. Теперь нам остается лишь подождать и посмотреть, чья кровь возьмет в Артуре верх.

Она испустила тяжелый, вечный вздох.

– Такова правда. Я раскрыла ее только тебе, Морган, и никогда не заговорю об этом снова.

Все оказалось еще ужаснее, чем я могла даже вообразить, и хотя у меня возникла сотня вопросов, было ясно, что задать их я не решусь. Я бросилась к ней с распростертыми объятиями.

– Матушка, мне так жаль! В тот день я слышала плач младенца, видела, как уплывает лодка. Но мне сказали, что я все напридумывала, и я…

– Тише, доченька, – мягко сказала она. – Ты была еще дитя, как ты могла что-то знать? Ты все равно ничего не изменила бы.

Я подняла голову от ее плеча.

– Но твой сын жив, теперь ты сможешь узнать его ближе, и никто не в силах помешать этому. Матушка, я верю, что Артур – хороший. Он пошел в тебя, а не в Утера.

Она еще некоторое время обнимала меня, но я чувствовала, что это еще не все и меня ждет продолжение.

– Морган, я… я покидаю Британию. Король, твой брат… он просил меня остаться, но я отказалась. Как бы я ни верила, что он не такой, как Утер, что он лучше, наблюдать за становлением нового королевства у меня сил нет. – Она отстранилась, глядя за белые башни в темнеющую синеву осенних небес. – У Артура уже есть мать. Жена сэра Эктора – хорошая женщина, единственная матушка, которая когда-либо у него была.

– Но ты его выносила, ты родила его.

– А потом его забрали у меня, и я ничего о нем не знала. Да, я вижу себя, когда смотрю в его лицо, так же как вижу в нем и тебя тоже – в линии щек, в полуулыбке, которая появляется у вас обоих, когда вам в голову приходит нечто умное. И нрав у нас одинаковый, огненный. Поэтому меня тянет к Артуру. Но я не чувствую к нему того, что должна бы. Были времена, когда я приучила себя вообще ничего не чувствовать.

Внезапно я ощутила себя нагой, хотела протестовать, но не смогла, потому что прекрасно понимала, о чем она. Разве я не делала то же самое в Горе, когда ради выживания прятала свою истинную суть, будто окаменев снаружи?

– Что сказал Артур? – спросила я.

– Расстроился, но ему предстоит много дел, и времени скучать по мне у него не будет. В глубине души он и сам это знает. Я отдала ему свои оставшиеся земли, потому что они мне больше не нужны. Он предложил мне Тинтагель, но я не могу вернуться. Думала, не попросить ли разрешения взять с собой останки твоего отца, но тот хотел лишь одного – лежать на оконечности мыса, поэтому придется там его и оставить.

Я кивнула, давясь рыданиями. Теперь все в прошлом: Тинтагель, место моего рождения, замок, мыс, бухта, пещера, церковь, где я получала знания, к которым всей душой стремилась, и узнала, что порой игра в шахматы может оказаться не просто игрой, а чем-то гораздо бо́льшим. Там я нашла любовь и потеряла ее, а потом все это повторилось снова. Любимое место моего отца в Божьем мире, где он теперь вечно будет лежать среди чужих людей.

Мы с матушкой могли бы снова отправиться туда вдвоем, только она и я, сбежать ото всех, вновь сделать нашу крепость неприступной. И все же я не могла ее винить, зная, что она выстрадала в этих стенах, чего ей стоило, чтобы все эти годы замок оставался для нас священным местом.

Я вгляделась в ее озаренное солнцем лицо, в аккуратно уложенные пряди золотых волос. В утреннем свете мне видны были морщинки возле глаз и в уголках рта, словно она только недавно вновь научилась улыбаться.

– Куда ты отправишься? – спросила я.

– В Ирландию, доживать свои дни среди родственников твоего отца. Сэр Бретель пригласил меня поселиться с ним на его землях, и я согласилась. Он поклялся Артуру, что будет приезжать ко двору, но я сомневаюсь, что еще когда-либо увижу Британию.

– Как он добр, – сказала я, – не зря отец всегда говорил, что сэр Бретель – лучший из людей.

Матушка улыбнулась нежно, на свой лад.

– Так оно и есть. Он принес мне клятву в день смерти твоего отца и с тех пор всегда был со мной. Если бы сэр Бретель не напоминал мне, что в мире еще осталось добро… если бы не его безграничная преданность… не знаю, как бы я… – Она вытерла со щеки слезу и надолго замолчала. – Я никогда не смогу узнать, правильно ли поступила, Морган, – вдруг продолжила она. – Я боялась за наши жизни – вдова с тремя дочками, и нет больше мужа, чтобы отгонять волков, а рыцари герцога волновались в основном за собственные головы. Утер Пендрагон был полон решимости обладать мною, он уничтожил бы все, что я люблю. А если король немилосерден, каково тогда приходится нам, вынужденным жить в созданном королями мире? Однако я никогда не забуду, что выбор у меня был.

– Но что еще ты могла поделать? – задала я вечный, бесполезный вопрос. – Что могла поделать любая из нас?

Ее серые глаза посмотрели на меня с напряженной материнской пытливостью.

– Ты сказала тогда правду, Морган? Ты кого-то полюбила и отдала себя ему?

Это оказалось куда труднее, чем я воображала: вернуться мыслями в тот день, к отчаянному спору с Утером, к своему признанию и отказу от него; и к неделям, которые этому предшествовали, к лицу спящего Акколона в те немногие счастливые дни, когда я просыпалась пораньше, чтобы посмотреть, как на его кожу падают первые лучи корнуолльского рассвета.

– Да, – подтвердила я, – это правда.

Даже матушке я ни за что на свете не назвала бы имени возлюбленного. Эту тайну я собиралась хранить вечно. Но, к моему изумлению, она сказала:

– Это тот рыцарь, который уехал. Бывший оруженосец сэра Бретеля, из Галлии. – Она печально улыбнулась. – Твой оруженосец. Даже тогда.

– Даже тогда. – Я считала вдохи и выдохи, ожидая слез, но обнаружила, что их не осталось. – Но как ты…

– Сэр Бретель, – сказала она. – Он хорошо знал этого юношу, в некотором смысле тот был ему вместо сына. Он горевал, когда юноша уехал, и через некоторое время я спросила его, почему это произошло, а он ответил, что не смог удержать парня, потому что тот, похоже, был в отчаянии, до которого его довела любовь. – Матушка вздохнула. – Я предполагала, что это может быть как-то связано с тобой, хоть я порой и молила Бога, чтобы все оказалось не так.

– Однако так оно и было, – без интонаций проговорила я. – Было. Но он оставил меня, а мне пришлось выйти замуж. Я явно любила его куда сильнее, чем он меня.

Матушка пристально посмотрела на меня.

– Это прошло?

Я взглянула в ее глаза холодно, словно она не имела никакого права спрашивать. Галльская монета, неведомо откуда взявшись, прижималась к коже, согретая теплом моего тела.

– Нет, – ответила я, – не прошло до сих пор.

Она нагнулась, схватила мои руки и заговорила быстро, тихим голосом:

– Послушай, Морган. Есть одно место, часть моего приданого, и я до сих пор держу его в секрете. Это поместье в Уэльсе, в долине реки Уай, мирное и уединенное, среди лесов и полей, достаточно доходное для безбедной жизни. Я хочу передать его тебе.

Я с трудом поняла, о чем речь, так быстро матушка переключилась от печального прошлого к воображаемому будущему. Я подумала о растущем внутри младенце, уже желанном и любимом, но в то же время привязывающем меня к Гору, к тамошнему шаткому и тайному существованию и к отцу будущего ребенка, еще одному королю.

– Расскажи, – попросила я.

– Поместье называется Верная Стража, и считается, что оно принадлежит рыцарю, известному как граф Перевала. Для меня он сэр Кромфах из Роса – он вырос при дворе моего отца и поэтому наш верный, хороший друг. – Матушка перевернула мою руку ладонью вниз, и стало видно отцовское кольцо с тремя сапфирами, которое я никогда не снимала. – Покажи это кольцо управляющему Верной Стражей, и он передаст тебе ключи и учетные книги. – Она потянулась к кошелю на поясе и извлекла маленький, туго свернутый пергамент. – Тут карта и пояснения, выучи все наизусть. Если тебе понадобится убежище, отправляйся туда.

Старые сомнения опять всколыхнулись у меня в груди.

– Но если это такое тайное и безопасное место, почему ты не поехала туда после смерти отца?

– Спасения от Утера Пендрагона не было, – пояснила она. – Он так хотел добиться своего, что даже отказался от собственного сына. Он все равно в конце концов нашел бы меня. Самое большое, на что я была способна, это утаить от него поместье, чтобы кто-то другой мог им воспользоваться. Оно осталось скрытым, и теперь будет твоим.

– Матушка, я… – Хотелось сказать, что мне не нужно это мифическое поместье, что я счастлива, как Элейн, или освоилась в своей жизненной роли, как Моргауза. Но я старалась никогда не лгать тем, кого люблю, поэтому засунула свиток за корсаж, расцеловала матушкины руки и позволила ей прижать свою голову к груди. Так мы с ней, мать и дочь, замерли на какое-то время, которое все ускользало и ускользало. – Спасибо тебе.

Слишком скоро раздался стук в дверь, и матушка пригласила сэра Бретеля войти.

– Госпожа моя, все готово к отъезду, – сказал он. – Нам пора выдвигаться, если мы хотим до темноты прибыть к первому месту ночлега.

Не в силах сдержаться, я бросилась к нему и обвила смягчившегося рыцаря руками. Он смущенно обнял меня в ответ, осторожно, но крепко. Сэр Бретель всегда делал все для нас, оказываясь рядом в самые темные часы, – верный рыцарь королевы.

– Леди Морган, – наконец проговорил он тихо, и я заставила себя разжать руки. Он улыбнулся в своей благородной, меланхоличной манере, и мне стало интересно, слышал ли он что-нибудь об Акколоне, его названом сыне, которого мы оба потеряли. Но пока этот вопрос вертелся у меня на языке, я решила, что ответ на него лучше не знать. Знания, драгоценные сами по себе, сейчас могут лишь причинить боль.

– Я буду скучать без вас, сэр Бретель. Вы – лучший рыцарь из всех, кого я знала.

Он грациозно поклонился.

– Это большая честь для меня, миледи. Знайте, я всегда буду делать для вашей леди-матери все, что смогу.

Подняв глаза, сэр Бретель бросил на матушку взгляд, полный настоящей преданности. Она по-доброму улыбнулась, обнадеживающе кивнула своему рыцарю, и тот снова нас оставил. Прежде чем я успела понять, что все это значит, матушка уже была рядом и заключила меня в прощальные, благоухающие розами объятия.

– Я всегда буду любить тебя, Морган. – Потянувшись ко мне, она смахнула у меня из-под глаза одинокую слезу. – Пожалуйста, не плачь по мне. Я уезжаю туда, где мне будет куда лучше, – к собственной жизни и собственному счастью. А ты должна искать свою жизнь, искать изо всех сил, как только можешь.

Сердце мое упало, но я постаралась не заметить этого.

– Я тоже люблю тебя, матушка. Надеюсь, свобода – это все, что тебе нужно.

Она расцеловала меня в обе щеки, а потом посмотрела серьезным взглядом, и ее улыбка внезапно увяла.

– Я сожалею обо всем, что он навлек на тебя, – наконец-то сказала она.

– Я тоже сожалею о том, что он с тобой сделал, – ответила я.

По крайней мере, матушка знала, что я люблю ее, верю ей, что в наших бедах нет ни ее, ни моей вины, виноват в них лишь он, Утер Пендрагон, и сейчас мы в последний раз бросаем ему вызов.

Он мертв, а мы должны жить дальше.