Мое имя Морган

Глава 12

Второй урок состоялся через несколько дней, во время следующего сильного ливня. Все это время Акколон безупречно выполнял свои обязанности, терпеливо ждал на крыльце церкви и игнорировал мои насмешки насчет того, что он просто боится снова проиграть. Но в то утро дул ветер, под навесом крыльца разлилась лужа. Галл сперва спорил, но перспектива ходить весь день в мокрых сапогах быстро загнала его внутрь.

Наконец мы уселись, и я передала ему фигуры, чтобы он их расставлял.

– А что вы делали ребенком у себя в Галлии, – спросила я, когда мы приступили к партии, – если не играли в шахматы?

– Я уже рассказывал вам, – пробормотал он, – охотился, плавал, ездил верхом с братьями.

– Сколько же у вас братьев?

– Моя госпожа, подозреваю, вы завели разговор, чтобы отвлечь меня от игры.

Я засмеялась.

– Ну и обвинение! Кроме того, даже тишина, как в монастыре, не спасет вас от поражения.

– Увидим, – пожал он плечами.

Ему по-прежнему не удавалось победить меня, но он уже многому научился, и я постоянно шутила, что, мол, теперь с ним явно можно играть.

– Признайтесь, – сказала я. – Это избавит вас от многих дней, полных поражений.

Тут Акколон вскинул голову и воззрился на меня, изображая обиду, а потом взял своего рыцаря и немедленно поставил его под удар.

– У меня было три брата и три сестры. Не все они до сих пор живы, – сказал он. – Обременительные рты, которые надо кормить, так звал нас отец, когда бывал в добром расположении духа.

Он рассказал, что в десять лет нашел на дне своего любимого озера золотую монету времен Древней Галлии и с тех пор всегда носил ее с собой. Вблизи она казалась совершенно волшебной – сияющий диск неизвестного номинала, яркий и четкий, будто его только что отчеканили. На одной стороне у него красовался профиль Аполлона, на другой – лучезарный бог солнца в своей колеснице.

За долгие годы Акколон, чтобы скоротать время, научился делать с ней всякие трюки: он мог лениво подбрасывать ее щелчком ногтя большого пальца и не глядя ловить, или перебирать пальцами в равномерном ритме, вызывая у меня какое-то гипнотическое состояние, или быстрым, но плавным движением заставлять монету исчезнуть из виду, а потом выхватывать ее откуда-то из воздуха.

Я уже научилась понимать, что означает появление монеты: Галл глубоко задумался – может, о чем-то важном, а может, просто над следующим ходом. Но я часами наблюдала за тем, как спокойно движутся его красивые пальцы, и когда закрывала глаза, чтобы уснуть, лишь они возникали перед моим внутренним взором.

После долгих разговоров и более сотни моих побед мы добрались до четырнадцатого года жизни Акколона и его последнего брата, который умер при рождении, забрав с собою к Господу их мать как раз перед тем, как его самого посадили на корабль и отправили оруженосцем в Лондон под знамена короля Утера. А впоследствии – два с половиной года спустя он хорошо показал себя на королевской охоте, и сэр Бретель привез его в Тинтагель.

– Соболезную по поводу вашей матушки, – сказала я. – Вы по ней скучаете?

– Леди Морган и ее вопросы, всегда одни и те же, – проговорил он беззаботно. – Каждый раз о том, скучаю ли я по кому-то или чему-то. Моя мать была хорошей женщиной и относилась ко мне очень по-доброму. Я скучаю по ней, по сестрам, по двоюродному брату, который сейчас тоже в оруженосцах где-то на этом холодном острове. Я скучаю по озеру, по деревьям, по долине, в которой стоит наша усадьба. По моей старой гончей Диане. Это достаточно полный для вас список?

Я могла бы ответить ему и да, и нет; мне всегда хотелось большего. Пока что он ни разу не касался своих планов на будущее, а я к тому времени уже настолько хотела о них узнать, что решилась на прямой вопрос.

– Вы собираетесь вернуться домой? – Я не посмела поднять глаза от шахматной доски, хотя и знала, что одолею его в три хода, что бы он ни делал. – Я имею в виду, на земли отца. Когда вас посвятят в рыцари.

Он взял ладью, покрутил в пальцах, потом поставил обратно на клетку, съел мою пешку, одним ловким движением сгребя ее в ладонь, и бодро заявил:

– Пора уходить. Добейте меня, и покончим с этим.

Я послала за ним на следующий день, и мы сыграли три партии практически молча, прежде чем Акколон вздохнул и достал монетку. Голова Аполлона все быстрее мелькала у него между пальцами.

– Правда в том, – неожиданно заявил он, – что я не могу вернуться домой. Для меня нет там места. Отец так и сказал перед тем, как я уехал.

– Ох… – Вот и все, что я решилась сказать.

Он щелчком отправил монетку в воздух, поймал ее раз, другой, третий.

– К дьяволу его. Если он, как обещал, пришлет мне к посвящению в рыцари доспехи и двух лошадей, я готов век его не видеть.

– Но что же тогда вы будете делать? – спросила я. – Встанете под чьи-то знамена? – Я предположила, что он даст клятву верности Утеру, хоть эта мысль и была мне неприятна. К тому же тогда он останется, и мысль об этом расцвела в моей груди, словно весенний цветок.

– Вряд ли, – ответил он. – Придворная жизнь, турниры – это все не для меня.

Такой быстрый отрицательный ответ меня уязвил. Акколон пожал плечами.

– Скорее всего, вернусь в Галлию, наверно, в Париж, во всяком случае для начала. У меня там есть связи, я знаю пути. Там мне помогут стать наемником.

– Будете продавать свой меч тому, кто больше предложит? – Мы оба поморщились от моего неожиданно жесткого тона.

– Вы забыли, моя госпожа, что у меня почти нет выбора, – коротко ответил он. – Ни земель, ни титула, ни золота – что еще мне остается? Ошиваться в коридорах какого-нибудь британского замка в качестве рыцаря при чьем-то дворе, будучи по рангу чуть выше охотничьей собаки? Не-ет, лучше я продам свой меч, свое копье, свое мастерство. Постараюсь заработать достаточно, чтобы когда-нибудь обеспечить себе нормальную жизнь.

– Золото в обмен на кровь, – парировала я. – Бесчестная жизнь, если даже…

Прежде чем я успела закончить, он вскочил на ноги и быстрыми шагами преодолел полпути до выхода из церкви. Теперь нас разделяло несколько ярдов. Он не глядел на меня и устало потирал рукой основание шеи.

– Сейчас я должен сопроводить вас обратно в замок, моя госпожа. Мы слишком тут задержались.

Я поднялась и нетвердой походкой двинулась к нему.

– Прошу прощения. Я не должна была так говорить. Не знаю, что на меня нашло.

Акколон повернулся ко мне лишь головой и плечами, как сопротивляющаяся лошадь, которая не хочет слушаться узды.

– Это не имеет значения, – тихо сказал он. – И, конечно, моя госпожа обладает полным правом говорить такие слова.

– Нет, ничего подобного, и права у меня нет. Не обращайте внимания на мой ранг и на ваши предполагаемые обязанности. Я думала… – я глубоко вздохнула и подняла на него взгляд, – думала, что мы, возможно, уже выше этого.

Его лицо осталось спокойным, лишь брови чуть приподнялись, будто от боли.

– Как такое может быть?

Я не нашла ответа и поэтому вместо объяснений собрала все свое мужество и решила сказать правду. Никогда в жизни я не сомневалась сильнее, стоит ли говорить ее, да и выражение лица Акколона определенно не располагало к этому, но вместе с растущим чувством вины что-то внутри у меня тихонько, отчаянно шептало: «А почему нет?»

– Я просто имела в виду, – медленно проговорила я, – что буду скучать, если вы уедете.

От моих слов выражение его лица стало постепенно меняться, темные глаза широко раскрылись от восторга, но потом на губах появилась безнадежная меланхоличная улыбка, которая была для меня как удар под ребра. А потом неожиданно раздалось:

– Я тоже буду скучать без вас, леди Морган.

Музыкальное звучание моего имени в его устах заново поразило меня, каждый нерв запел, как струны арфы под пальцами музыканта. Я подошла ближе и без долгих раздумий потянулась и попыталась коснуться губами его губ.

Мне это почти удалось, но его реакция была молниеносной. Подняв голову так, чтобы я не могла дотянуться, Акколон сделал ложный выпад в сторону, будто уклоняясь от меча, и крепко схватил меня за локти, не давая приблизиться.

– Вы не можете этого сделать, – сказал он, притворяясь спокойным, хоть я и уловила в его голосе дрожь. – Мы не где-нибудь, а в церкви.

Я вывернулась из его хватки.

– Даже не догадывалась, что ты такой богобоязненный.

– Может, я и не хожу к каждой мессе, но понимаю, что правильно, а что – нет.

– И я веду себя неправильно? – Я не имела понятия, откуда взялся гнев; Галл имел полное право не питать ко мне возвышенных чувств, но его отказ и унижение, которое я испытала, уязвили меня, как ничто прежде. Боль была острой и при этом сковывала, будто все тело налилось свинцом.

– Я этого не говорил, – ответил Акколон. – Не вы ведете себя неправильно, а мы оба. Все это неправильно. Как мы могли… сама мысль… это невозможно. – Он вскинул руки. – Перед могилой вашего собственного отца!

С меня хватит! Захлебываясь слезами чистой ярости, я бросилась бежать к мысу, не оглядываясь и клянясь всеми святыми, которых только могла припомнить, что скорее сгорю, чем когда-нибудь снова подойду близко к Акколону из Галлии.