Мое имя Морган

Глава 37

В Горе холода наступали куда раньше, чем в более мягком климате Корнуолла. Вечерами быстро опускалась бездонная тьма, которая потом уступала место унылым, туманным рассветам. На вересковых пустошах начались заморозки, в каминах пылало высокое жаркое пламя от твердых поленьев. Время мехов, наброшенных на плечи и укрывающих постели, пришло еще до того, как пошла на убыль Урожайная Луна[26].

Жизнь двора тоже оказалась не такой, как я ожидала. Не в пример шелковым драпировкам залов и раззолоченным нарядам свиты Утера Пендрагона, Гор был страной шерстяных одежд и суровых людей с горделиво-непринужденным нравом. Столы для трапезы стояли на одном уровне – ни помостов, ни возвышений, ни ограничений по происхождению или положению. По вечерам тут громко играли менестрели, распевая похабные песни, текли рекой мед, вино и смех.

Местные дамы, которых отрядили мне прислуживать, тоже были весьма уверены в себе. Эти розовощекие сытые матроны в старомодных платьях, с почти одинаковыми прическами из особым образом уложенных кос, хозяйничали в моей комнате с низким потолком так, будто уже имели дело с множеством королев. Они обожали своего короля – особенно незамужние, с которыми Уриен вполне мог прежде иметь дело, – с подозрением относились к моему южному происхождению и по преимуществу носили цветочные имена.

– Миледи молится о сыне? – спросила одна из них примерно через неделю после нашего знакомства. Я быстро привыкла к таким вопросам – невинным по тону, граничащим с навязчивостью.

– До чего же глупый вопрос! – возмутилась леди Флора, жена сэра Арона, сенешаля моего мужа, и самозваный лидер этой бабьей своры. Это была бойкая светловолосая дамочка с напоминающим кошачье личиком и громадными голубыми глазами – в Горе такое сочетание считалось признаком великой красоты. – О чем же еще молиться королеве?

Я покосилась на Элис, и та недоумевающе подняла брови.

– Конечно же, его величество и я надеемся, что у нас будет много сыновей, – сказала я, а потом дипломатично добавила: – И дочерей тоже.

Уверенность, что я хорошо справилась с ситуацией, жила во мне до вечера, пока мой супруг, склонившись над столом, не спросил:

– Ты действительно оповестила весь мир и каждую собаку, что желаешь рожать лишь младенцев женского пола?

Я в недоумении воззрилась на него. Он не казался раздраженным, скорее, развлекался, словно я вполне предсказуемо не прошла какое-то местное испытание.

– Не говорила я ничего подобного, просто…

– Женские разговоры – это пустое, – отмахнулся Уриен. – Вполне естественно, что дамы тебе завидуют.

– Мне совершенно не хочется, чтобы они завидовали. Раз уж я провожу в их обществе столько времени, это должно хотя бы доставлять всем удовольствие.

– Дорогая моя женушка, – милостиво проговорил он, – я категорически запрещаю тебе пытаться угодить таким, как леди Флора. Это даже самому сэру Арону не всегда удается. – Король приподнял пальцем мой подбородок и поцеловал в губы крепким долгим поцелуем. На миг я целиком отдалась ощущениям и позволила себе улыбнуться. – Ты – королева, моя королева. Это все, что требуется знать кому бы то ни было.

Я действительно была королевой, и в первый год брака у меня не было ни минутки, чтобы забыть об этом. Мы перемещались из замка в замок, свадебное путешествие сменилось бесконечными поездками по государственным делам или приемами гостей. Адвент и святки мы провели в столице Гора, Сорхауте, устраивая пир за пиром для лордов и духовенства; мы даже посетили праздничную трапезу торговцев шерстью в здании их гильдии на берегу реки, где собралась более интересная публика, чем в остальных местах.

Затем пришло время весенних королевских охот, где мне пришлось скакать верхом с хищной птицей на руке, чтобы произвести впечатление на весь старый добрый Гор. Мне выдали маленького церемониального сокола, пригодного лишь к охоте на стрекоз, и возможности спустить его на дичь так и не выпало.

На Пасху двор вернулся в замок Чэриот. Там меня каждое утро будила горничная, которая бросалась к моей голове и одной рукой принималась расплетать заплетенные на ночь косы. В другой у нее было влажное льняное полотно, которым она протирала мне сонное лицо. После этих процедур меня облачали в утреннее одеяние и сопровождали в гардеробную, где мои фрейлины с цветочными именами ждали возможности нарядить свою королеву в подходящее платье лишь для того, чтобы снова проделать это перед вечерним пиршеством.

Подобное было не в новинку, мне всю жизнь помогали одеваться и причесываться, и этому не придавалось особого значения. Но, став королевой, я стала объектом заботы большего количества женщин, подвергаясь более тщательным процедурам очищения кожи, удаления волос и умащения конечностей. В год коронации меня переодевали три-четыре раза в день, иногда платья подшивались прямо на мне, то же самое происходило со струящимися рукавами, волосы туго заплетались и подкалывались венцом, а на шею и запястья навешивались драгоценности. Перед свадьбой мне прокололи уши, чтобы я надела серьги в виде голов золотых Уриеновых вепрей.

Когда пришло лето, позднее, влажное, принеся с собой первую годовщину свадьбы и посвященный ей турнир, я так вымоталась, что приняла свое первое королевское решение и объявила, что отныне в мои внутренние покои допускаются лишь Тресса и Элис.

От этого атмосфера в моем окружении несколько накалилась, слухи дошли до Уриена, но он лишь посмеялся над моей дерзостью.

– Пока ты одета или раздета вовремя, мне нет дела, как именно это достигается, – пошутил он, обнимая меня.

На турнире в нашу честь он выступал в качестве моего рыцаря и выиграл, сложив к моим ногам свой меч и свою победу. Это демонстративное проявление супружеской преданности позабавило меня, Элис закатила глаза, а придворные принялись перешептываться.

Но к тому времени они перешептывались лишь о том, что я до сих пор не родила королю наследника.