Мое имя Морган

Глава 9

На ристалище этого юношу называли Галлом, имея в виду не только место его рождения, но и определенную репутацию, соответствующую унаследованным им чертам: он изысканно одевался, был жизнелюбив и порочен, а также славился удивительной ловкостью и удачливостью на турнирах, которая в равной степени очаровывала и раздражала.

Я вновь увидела его лишь на свадьбе Элейн. Он сидел за столом оруженосцев, уперев один локоть в столешницу и смеясь в кубок над выходками однокашников. Со своего места на возвышении я могла свободно наблюдать за ним, необычным и грациозным, словно одетым в горностаевую накидку непринужденности, на фоне остальных неотесанных местных мальчишек. После нашего приключения на берегу моря я ожидала, что он бросит на меня хоть один взгляд. Этого не произошло; похоже, то, что я вернула его к жизни, запросто вылетело у него из головы, хотя сама я не забывала об этом ни на минуту.

Позже, когда столы отодвинули, я сбежала со своего кресла среди дам и влилась в толпу, забурлившую вдоль стен главного зала, когда музыка заиграла громче. Тут в разноцветных шелковых вихрях кружились тела, а пронзительные взрывы смеха звучали так же радостно, как песни.

Приглушенные аплодисменты возвестили о появлении Элейн, королевы Гарлота, раскрасневшейся от счастья, когда только что ставший ей мужем Нентрес подхватил ее и увлек плясать зажигательную джигу.

Низенький, худощавый и бесцветный, под стать самой Элейн, король Гарлота не производил такого впечатления, как высоченный оркнейский воитель, супруг Моргаузы, однако в танце демонстрировал такую плавность движений и такое внимание к невесте, что их пара казалась единым целым; судя по всему, они вполне подходили друг другу. В их союзе определенно чувствовалось нечто прекрасное, и я неожиданно поверила, что будущее Элейн действительно может оказаться счастливым.

Вскоре джига сменилась быстрым каролем, и я уже подумывала присоединиться, когда рядом возникла высокая темная фигура, и я встретилась взглядом со штормовыми синими глазами Галла. Я подпрыгнула, как дурочка, но, к моему облегчению, он на мгновение отвернулся поклониться кому-то и не заметил этого.

– Леди Морган, могу ли я с вами поговорить?

Я никогда не слышала, чтобы мое имя произносили так, как оно прозвучало у него в устах: низкий, мурлычущий первый слог и внезапное ударение на втором, отрывистом. Морр-ган – по сути верно, но звучит так, словно это слово пропевают.

Первым порывом было отказаться, следом пришла мысль о пристальных взглядах тех, кто сидел за столом на возвышении и мог заметить меня, наедине разговаривающую с незнакомым юношей. Я разглядывала завораживающее лицо того, за кем так долго наблюдала со стороны; а Галл стоял неподвижный и непроницаемый в ожидании моего ответа.

– Конечно, – сказала я.

Обойдя колонну, которая возвышалась у меня за спиной, я оказалась в галерее, отделенной от суеты зала рядом низеньких арок. По другой ее стене тянулась цепочка больших заглубленных окон. Здесь яркий свет и шум празднества будто бы выцвели и затихли, окутав нас более спокойной, почти уединенной атмосферой. Я протянула руку ладонью вниз, и он принял ее, быстро мазнув губами костяшки пальцев. За его спиной сиял в окнах фиолетово-розовый умирающий закат, и тени отчасти скрывали его угловатое лицо.

– Я обязан вам, моя госпожа, – сказал он. – Молю о прощении, если я слишком дерзок, но после того, что вы для меня сделали, хотелось бы поблагодарить вас как следует, как это подобает хорошему рыцарю.

– Вы не рыцарь. – Я немедленно пожалела о такой непочтительности, но он, похоже, не обратил на нее внимания, и на его лице появилась печальная улыбка.

– Да, не рыцарь, но однажды надеюсь стать им. – Он учтиво склонил голову. – Alors[8], я Акколон из Галлии и ваш верный слуга, госпожа моя.

– Рада знакомству.

– Я тоже рад познакомиться с вами, леди Морган, – сказал он. – И безмерно благодарен за спасение моей жизни и достоинства будущего рыцарского звания.

– Вы меня перехваливаете, – ответила я. – Уверена, сэр Бретель не стал бы так сурово наказывать человека за простое невезение.

– Может, и не стал бы. Он – человек чести, большой чести, и у меня с ним хорошие отношения. Но я нарушил несколько правил, и, если бы не ваша помощь, меня все же могли отослать домой. А мне нельзя сбиться с пути, который ведет к рыцарству. Рыцарское звание – это все, чего я хочу!

От этой его внезапной откровенности мой пульс участился.

– В таком случае всегда пожалуйста, – проговорила я, с трудом вздохнув, – Акколон Галльский.

Он мгновение смотрел на меня, нависнув сверху чуть горбатым носом. Шею сзади стало покалывать от жара, поэтому я отвернулась и прижалась спиной к колонне, наслаждаясь тем, какая она прохладная даже через платье. Я глядела на гостей, на это расплывшееся пятно, которое вертелось, смеялось и отгораживало нас от всего мира.

Галл все еще смотрел на меня, когда я покосилась на него, на лице у него играла тень улыбки.

– Вы согласитесь потанцевать со мной, когда начнется следующая песня? – спросил он. – Для меня это было бы огромной честью и удовольствием.

– Не могу. Оруженосцам не позволено танцевать с дамами. Я не должна даже разговаривать с вами сейчас, вот так укрывшись от остальных. – Отклеившись от колонны, я с важным видом поправила рукава. – На самом деле, мне следует вернуться.

Отчасти я ожидала возражений или галантных уговоров, но вместо этого Акколон из Галлии немедленно отступил, поклонившись мне со своей текучей грацией и пряча глаза под тяжелыми веками.

– Конечно, леди Морган, не смею задерживать вас больше. Я очень признателен, что вы меня выслушали.

Я кивнула со всей чопорной вежливостью, которую смогла изобразить, повернулась к нему спиной и пошла по галерее, смутно представляя, что буду делать на возвышении. В зале я заметила Моргаузу, которая расхаживала среди своих дам, пренебрежительно указывая то туда, то сюда. Дальше, за столом на возвышении, оживленно и радостно обсуждали что-то жених с невестой, их руки сплелись поверх скатерти, а головы склонились друг к другу. Подле них сидела матушка в шелках цвета слоновой кости и золота, ее усыпанная бриллиантами корона сияла, а глаза были совершенно пусты.

Я остановилась и оглянулась. Акколон Галльский расположился на широком каменном подоконнике, прислонившись к стене, забросив длинные ноги на противоположный край оконного проема и уставившись на мыс. Фиолетовый свет заката лился в окно, омывая юношу, свет факела играл на темных прядях волос, растрепавшихся, когда он откинул их со лба.

– Я потанцевала бы с вами, – сказала я, вновь подойдя к нему, – если бы могла.

– Dieu![9] – воскликнул он, и его сапоги громко стукнули об пол.

– Не надо, не вставайте, – проговорила я. – Можно мне присесть?

– Конечно, моя госпожа. – Он указал на противоположную сторону подоконника, убрав свои конечности как можно дальше от меня. – Но разве вас не хватятся за столом?

Я скользнула на свободное место.

– Дамы довольно рассеянны, и никто никогда по-настоящему не скучает без меня.

Акколон склонил голову, всем своим видом изображая недоверие.

– Мне не хотелось бы навлечь на вас неприятности, – заявил он. – А за свою недавнюю просьбу я приношу извинения. Сегодня вечером тут танцует так много незамужних дам, и мне даже не приходило в голову, что пригласить одну из них может лишь тот, у кого есть шпоры. Там, откуда я родом, в Галлии, конечно, тоже есть правила, которые нужно соблюдать, но у нас куда больше свободы в том, как их толкуют.

– Пожалуй, у вас… легче. – Я немного расслабилась. – Наверное, вы скучаете – по дому, по семье?

– Если честно, нет, – ответил он. – Мой отец – мелкопоместный барон, а я – его третий сын. Он проводит дни, посещая более богатых соседей и делая вид, будто ему не приходится приторговывать парижскими шелками, чтобы держаться на плаву. Вряд ли он даже сможет вспомнить мое лицо.

Он помолчал, как будто впервые осознал все это. Я ничего не ответила, надеясь услышать больше. Когда он продолжил, его слова звучали томно, почти устало.

– Может быть, я скучаю по тамошней природе. Наши… его земли лежат в прекрасной долине к северу от Парижа. – Акколон повернулся к окну, будто ожидая увидеть поросшие лесом холмы вместо плоского темнеющего мыса, врезавшегося в мерцающую морскую гладь. – Здесь тоже красиво, хотя по-другому. Великолепно, но опасно.

– В чем вы и убедились, решив испытать наши воды, – сказала я. – Возможно, это объяснение тому, почему тут запрещены некоторые разрешенные в Галлии вещи.

Не отрывая взгляд от окна, он улыбнулся чему-то внутри себя, и я даже позавидовала его воспоминаниям, вызвавшим эту улыбку.

– Возможно, вы правы, леди Морган. Я скучаю по купанию в озере Валь-Фонтен, оно расположено на наших землях. И это главная причина, по которой я полез в ваши предательские воды. – Он снова обернулся ко мне, выражение тайной радости еще не исчезло с его лица. – Согласен, в запрете на купание смысл есть. Но остальные ваши строгие обычаи… нет, тут вы меня не убедили.

Я подавила смешок, и Акколон посмотрел на меня с прежней сосредоточенностью, хмуря брови. Потом медленно потянулся куда-то за спину и извлек длинный прямоугольный предмет, завернутый в темную ткань.

– Леди Морган, я хочу, чтобы вы это взяли. Мне дали это с собой, чтобы у меня был подарок, если случатся какие-то особые торжества вроде сегодняшних. Но я лучше отдам их вам за всю вашу доброту.

Он вложил предмет мне в руки, и, развернув ткань, я увидела гладкую деревянную коробку на изящных петлях, инкрустированную с обеих сторон чередующимися квадратами: блестящими черными и опалесцентными белыми. Внутри оказались тридцать две маленькие, вырезанные с большим мастерством шахматные фигурки. Я уставилась на них, чувствуя, как к лицу приливает кровь.

– Я слышал, что вы умеете играть, – объяснил он. – Поэтому, прежде чем отказаться…

– Но мне придется, – оборвала я его. – Вы не можете подарить их мне.

– Они вам не нравятся?

– Как они могут не нравиться? Они же такие красивые, – ответила я. – Никогда не видела таких маленьких. Очень тонкая работа.

Вид у него стал довольным.

– Тогда примите их. Как знак благодарности за спасение моей жизни.

Я решительно захлопнула коробку и снова замотала ее в ткань.

– Не могу. Начнем с того, что это ваш свадебный подарок моей сестре.

– А она умеет играть?

– Нет, но…

– Тогда все мастерство, с которым они сделаны, пропадет зря, а их красота и польза останутся недооцененными. Разве это не куда худшая трагедия?

Я закатила глаза.

– Но ведь вы должны что-то подарить. Мне казалось, вы хотите избегать неприятностей?

– Позвольте мне позаботиться об этом самому, – легко сказал он. – У меня есть рулон лучшего отцовского шелка, который отлично подойдет для подарка невесте. – Опять склонив голову набок, он посмотрел на меня с забавным умоляющим шармом. – Alors, что скажете? Я знаю, что пока еще не стал рыцарем, но как может один человек не поблагодарить другого за спасение от смерти в морской пучине? Пожалуйста, леди Морган, это не может быть настолько же скандально, как станцевать со мной.

На этот раз я не смогла сдержать смех и поднесла руку к губам, чтобы не дать ему слишком уж разгуляться.

– Хорошо! – провозгласила я. – Вы победили. Рада принять ваш подарок. Я буду его беречь. Благодарю вас.

От моего согласия воздух между нами словно завибрировал, а потом опять успокоился, и в сумраке нашей ниши воцарились покой и дружелюбие. Все замерло, лишь что-то трепетало у меня в груди, да на губах у Акколона расцвела медленная улыбка. На миг я будто оказалась в Галлии, о которой он говорил, далеко-далеко, где при дворе царят более раскованные нравы и, потянувшись к протянутым рукам Акколона, я могла бы позволить им заключить меня в объятия и закружить в танце.

– Госпожа моя, принцесса! – Посторонний голос вторгся в мои мысли, я повернулась и увидела лицо юного пажа, одетого в белую с золотом ливрею. – Ваша леди-мать требует вашего присутствия, и без промедления.

Реальность Тинтагеля вновь обрушилась на меня во всей своей какофонии. Я дрожащей рукой отослала мальчика и снова посмотрела на Акколона. Медленная, изнуряющая боль зародилась в груди и расползлась по конечностям; это был не страх как таковой, не паника, а, скорее, быстро поглощающее меня горе, осознание потери чего-то, что даже толком не началось.

– Мне надо идти, – сказала я. – Мне не следовало возвращаться.

Я помедлила, вцепившись в гладкую коробочку с шахматами, как утопающий держится в шторм за обломок бревна. Потом, собрав последние остатки стойкости, я ткнула ею в грудь Акколона.

– Я не могу их принять. Я… простите меня.

Подхватив свои юбки, я бросилась прочь от подоконника, обратно к возвышению, с сожалением цокая каблуками. Даже если меня не заметили и я не попала в беду – как выяснилось, так оно и было, – после моего странного бегства Акколон из Галлии уж наверняка никогда больше не скажет мне ни словечка.

Но когда через несколько часов я оказалась в своих покоях и скользнула в постель под умирающим светом луны, в изнеможении опустив голову на подушку, под ней оказалось что-то твердое. Моя рука нашарила ее – коробочку с шахматами, припрятанную, но все равно опасную, завернутую теперь в полотно синего парижского шелка.