Мое имя Морган

Глава 40

В дальнейшем мы не раз посещали эту комнату, прихватив с собой Трессу, и провели там череду славных спокойных дней, сортируя свитки, протирая полки и проверяя, нет ли тут чего-нибудь подходящего для наших нужд. Особенно обрадовала одна находка – томик в темно-синем кожаном переплете с чистыми страницами, идеальный для нашей будущей книги, который мы отложили вместе с другими годными к употреблению пергаментами. Я сидела за длинным столом, составляла список книг, которые желала бы приобрести, и слушала, как Тресса, приятно растягивая гласные, поет корнуолльские баллады – мне не доводилось слышать их со времен, проведенных с Гвеннол.

Однажды вечером я оставила Элис и Трессу возиться в садике и направилась прямиком в покои мужа. Мне предстояло увидеть его впервые за много недель; его поездка затянулась – по весне охота особенно увлекательна. Я тихонько постучала и открыла дверь, не дожидаясь ответа.

Уриен стоял перед очагом в обществе сэра Арона, вероятно, слушая наши немногочисленные новости. Увидев меня, он широко улыбнулся и сразу отпустил своего рыцаря, к немалой досаде последнего. Они всегда были близки как братья, однако сенешаль обращался со мной с тем же отстраненным почтением, которое Элис демонстрировала моему мужу.

– Дорогая женушка! – Уриен бросился ко мне, с жаром поцеловал в губы. Я привыкла видеть его таким – эмоциональным, жизнелюбивым, неизменно внимательным, несмотря на то что я уже и так принадлежала ему по всем законам. Меня всегда поражало, что для своего двора он совершенно такой же, как и в частной жизни. – Я соскучился. Здорова ли ты?

– Да, мой господин, и предвкушаю нашу поездку в Стрелу. Но сперва есть кое-что…

– Не желаешь ли вина? – Он вдруг отстранился и налил нам обоим. Я сделала большой глоток; вкус оказался насыщенным, сладким, и вообще это вино было лучше, чем то, что мы обычно пили. Уриен грел свою чашу на свече. – Неплохое, верно? Прислали из лондонских погребов твоего отца.

На миг я растерялась от его слов, но потом сообразила, что речь об Утере Пендрагоне, и бархатистый напиток вдруг загорчил на языке. Я решительно поставила кубок на стол.

– Я вот о чем начала говорить, милорд: мне хотелось бы начать заниматься библиотекой. Я нашла для нее отличное место здесь, в Чэриоте, – старое хранилище карт.

Легкая тень легла на его чело, но прежде чем я смогла начать объяснения, в дверь энергично застучали, и король стремительно обернулся на звук:

– Заходите.

Появился мальчик-слуга.

– Молю о прощении, сэр. Срочный гонец из Кардуэля. Сэр Арон наказал мне вести его прямиком к вам.

– Пусть войдет. – Уриен вздохнул и зашагал к дверям, из которых появился раскрасневшийся от холода гонец. Его одежда, какую носили люди Пендрагона, была в грязи. Я отошла к очагу, чтобы не слышать разговор – мне не хотелось иметь ничего общего с делами Утера.

Уриен склонил голову к запыхавшемуся гонцу, время от времени бросая несколько отрывистых слов. Когда гонец закончил говорить, король коротким кивком отослал его прочь, а сам двинулся прямиком к кувшину с вином. На этот раз он не предложил мне выпить и опрокинул в себя содержимое своей чаши, будто напрочь забыв о моем присутствии.

– Что ему нужно? – спросила я.

Услышав мой голос, муж подпрыгнул, а потом с сердитым вздохом отставил чашу.

– Утер Пендрагон просит еще тысячу воинов, хотя с прошлого раза и двух месяцев не прошло.

– Это выходит за рамки вашего соглашения?

– Не совсем. Мы договаривались как благородные люди, детали не обсуждались.

– Тогда с этим ничего не поделаешь, – сказала я. – Благородством он не славится.

– Это так, разве что… – Уриен замолк, разглядывая меня. – Ты могла бы послать с этим гонцом грамоту с просьбой об отсрочке. Обратиться прямо к нему как дочь…

– Я не дочь ему.

– Ну, все равно что дочь.

– Нет, не «все равно что», – возразила я. – Кроме того, моя просьба не заставит Утера Пендрагона изменить свое мнение. Скорее уж, он затребует у тебя две тысячи воинов.

Муж нахмурился, будто я призналась ему, что отрастила змеиный хвост.

– Ты не можешь никак на него повлиять? Даже наедине, взывая к лучшей стороне его личности?

– Личность Утера Пендрагона не имеет никакой лучшей стороны, – ответила я. – Кроме того, я не стану унижаться перед этим человеком, даже если меня попросит об этом сама Богородица. Ты же сам осудил то, как он со мной обращается, когда просил моей руки.

Уриен чуть отступил, глаза вспыхнули сине-зеленым. Челюсть под умащенной бородкой напряглась. Потом он резко выдохнул, широкие плечи опустились.

– Ты права, я понимаю. Когда нас прервали, ты говорила о чем-то важном?

Я засомневалась, не уверенная, стоит ли продолжать. Муж снова отошел к столику с вином, и я не могла видеть его лицо.

– Я хочу начать собирать книги для своей библиотеки. Мне нужно письменное распоряжение для казначея с твоей печатью.

– Ну конечно, для казначея. Сперва Пендрагон требует моих людей. Теперь тебе нужны ключи от истощающейся казны Гора. – Его тон был резким, но когда он повернулся, то протянул мне кубок и улыбнулся. – Полагаю, тебе недостаточно драгоценностей, мехов и дворцов?

– Это свадебный подарок, мой господин, а мы женаты почти два года. – Я приняла у него кубок. – Ты говорил, что мне следует продолжать учиться.

– На это нет денег, госпожа моя, сейчас нет. У нас есть молитвенники, ты читаешь мои письма, ведешь домовые книги. Пока тебе придется удовлетвориться этим.

– Но книги будут собираться постепенно, библиотеку Александрии за полгода не воссоздашь, – сказала я. – К тому же я действительно слежу за поступлениями в казну, и денег у нас достаточно.

– Это изменится, если мне придется так часто посылать своих людей Пендрагону. Каждую неделю в мои ворота стучится очередной посланник, требуя еще мечей. Я потерял бы меньше воинов, если бы сам вступил в войну, а не променял мощь Гора на мир и родственные связи.

Слова о родственных связях были камнем в мой огород, хоть я и принесла в это скалистое, продуваемое всеми ветрами королевство свое более высокое, по сравнению с Уриеном, происхождение, пусть не по крови, но по статусу. Тогда, в Тинтагеле, я была залогом будущего, которого он желал для своей страны. Теперь при дворе сплетничали о нашей бездетности и сомневались, нужна ли вообще такая королева.

– Понимаю, – съязвила я, – и прошу прощения за то, что мой господин променял своих воинов на такую малость.

– Нет, клянусь всеми святыми, дражайшая моя жена, ничего подобного! – Уриен отшвырнул свою чашу и прижал меня к груди, словно я могла сбежать. – Я вовсе не имел в виду, что наш брак был ошибкой, я не сожалею ни о едином его моменте. – Муж говорил быстро, тем же неуверенным тоном, который обезоружил меня в день, когда он делал мне предложение. – Но если ты не знаешь способа урезонить Утера Пендрагона, то выделить золото на библиотеку пока невозможно.

– Но ты же обещал, – сказала я, ерзая в его крепких объятиях, – значит, считал Гор достаточно богатым для этого.

Он вздохнул и выпустил меня.

– Сказать по правде, я надеялся, что это подождет, пока у нас не появятся и не подрастут дети. Распоряжаться няньками, учить наших отпрысков благородным обычаям – все это потребует много твоего времени. Кажется, когда появляются ребятишки, женщин почти совершенно перестает заботить все остальное.

– Милостивый государь, я вполне способна заниматься больше чем одним делом сразу. Когда придет время, я смогу быть хорошей матерью нашим детям и делать что-то еще. Ты и сам так говорил.

– Я знаю, что говорил, – подтвердил он. – Но даже если бы золото было – на книги, на все те работы, которых требует переустройство комнаты, где хранились карты, – разве не безрассудно затевать такое долгое и дорогое предприятие, которое окажется лишенным всякого смысла, если мы не будем благословлены потомками? Как далеко может простираться Божья милость? Разве нам не следует обратить все свои помыслы и молитвы к будущему, к наследникам королевства Гор?

Я подняла глаза к лицу мужа – уверенному, убежденному лицу человека, ожидающего согласия со своими доводами. Он был неизменно жизнерадостен, щедр и добродушен, я никогда не возражала против того, чтобы лечь с ним в постель, пусть порой в полной темноте и представляла себе, что отдаюсь другому. По его мнению, он не нарушал обещание, а ставил справедливый вопрос, нуждающийся в убедительном ответе: как я могу надеяться что-то получить, если он сам еще не получил того, что ждет от меня? И какие аргументы могли бы помочь мне достичь цели, убедить короля в своей правоте?

Как и собирались, мы отправились в замок Стрелы, где нас окутал кокон интимной тишины. Погода оказалась неожиданно хорошей, мы с Уриеном охотились в лесу, стреляли из лука в обнесенном стеной саду, а наши бурные ночи любви порой затягивались до самого утра. Однако что-то в нас сломалось, от моей слишком дерзкой просьбы о библиотеке и его отговорок наше супружеское согласие дало трещину, которая стала расширяться с поразительной скоростью, когда мы вернулись в Чэриот, а я так и не забеременела.

Муж стал внезапно нетерпимым, удрученным, неожиданно холодным; он стал реже посещать мою опочивальню, лишив меня того краткого забвения, которое я когда-то получала от соприкосновения с его телом. Лето и бо́льшую часть осени он провел на выезде – охотился, пировал, постоянно старался урвать минутку, чтобы промчаться легким галопом среди деревьев в поисках кровавой забавы, пока я оставалась прикованной ко двору и замку, отвергнутая и беззащитная. Даже у сэра Арона было больше полномочий, чем у меня.

К третьей, а затем и четвертой годовщине нашей свадьбы – которые мы не отмечали – я так мало видела Уриена, что забеременеть могла лишь чудом. Наши редкие встречи были нерегулярными, происходили как бог на душу положит, и, оставаясь довольно страстными, все же проходили в атмосфере разочарования и без какого-либо эффекта. В конце концов я перестала следить за циклом своих месячных очищений, лишь рассказывая Элис, совпадают они с фазами луны или нет.

Брак – он как ветры, говорили нам вдовы; мужья, сперва теплые, потом становятся холодными, гуляют в других местах, а затем возвращаются, и волнуют их лишь собственные чувства. Бессмысленно задавать вопросы ветру.

Но я-то была дитя моря, бурного, беспокойного; не по мне слушать банальности и смиряться с непостоянством.

– Чего еще от него ждать? – сказала Элис вскоре после того, как мне было отказано в библиотеке. – Ему никогда не было дела до твоих знаний. Когда ты предложила вылечить ему растяжение плеча, он предпочел отправиться к своему костоправу и месяц ходить с повязкой.

Уриен действительно так и поступил, назвав мой интерес к врачеванию «неподобающим королеве», но тогда я извинила его, списав эти слова на раздражительность и вспыльчивость, часто присущие мужчинам. Однако теперь его обычные реакции приобрели иное значение, подпитывая мое растущее недоверие.

И вот однажды сереньким сумрачным февральским днем муж призвал меня в свои покои для совместной уединенной трапезы.

– Ты знала, что в деревне есть дитя женского пола, названное в твою честь? – требовательно спросил он за фаршированными каплунами.

Я была осторожна, напомнила себе я. Да, сэр Арон находился в Чэриоте, когда я посещала Лиз, но он вряд ли обращал внимание на мои перемещения. А малютка Морган тем временем уже успела подрасти; сенешаль не стал бы так долго хранить мои тайны.

– Я – королева Гора, – был мой ответ. – Думаю, в мою честь названо много детей.

– Может быть, – сказал Уриен, – но до меня доходил слух о каких-то благочестивых женщинах, которые приходили в деревню и забавлялись там с травами и песнопениями, как и ты когда-то. Надеюсь, не нужно напоминать, что, если ты станешь якшаться с теми, кто гораздо ниже тебя по положению, это дурно скажется на репутации короны.

– Не знаю, мой господин, – бросила я. – Ты думаешь, я нуждаюсь в напоминании? Или мне следует заверить тебя, что я никогда не сделаю ничего недостойного?

Мгновенье Уриен пристально всматривался в меня. Я ответила ему холодным и спокойным, как поверхность горного озера, взглядом. В конце концов он опустил глаза и подцепил ножом кусочек мяса.

– Забудь, что я говорил. Конечно, моя собственная жена всегда будет мне предана.

Тогда я поняла, что в казне никогда не будет достаточно золота для того, чтобы муж сдержал свое обещание, и что ложь про Лиз и деревню вовсе не была излишней, а родилась откуда-то изнутри, как неосознанная, но необходимая. Надежды на то, чтобы в наших отношениях с Уриеном царило доверие, не осталось.

Поэтому мы с Элис и Трессой стали действовать тайно, пусть итоги наших усилий и были каплей в море обстоятельств, которые я не могла контролировать. Я приказала привозить мне книги из других королевских замков (хотя все они уже были нами прочитаны), зимний сад с лекарственными травами пополнился и впечатлял изобилием, а наши заметки и дискуссии постепенно перетекали на страницы манускрипта. Раз со старым хранилищем карт ничего не вышло, нашей импровизированной библиотекой, классной комнатой и аптекой стала голубая передняя Элис, наполнившись флаконами чернил, разбросанными кусками пергамента и мешочками с ингредиентами для смешивания снадобий.

Всякий раз, когда Уриен оставлял меня в Чэриоте, отбыв в очередную увеселительную поездку, мы по-прежнему совершали вылазки в деревню. Лиз больше, чем мне, везло с чадородием, она произвела на свет двойню, как и предсказала Элис, чей острый слух различил в ее утробе звук двух бьющихся сердечек. Элис с Трессой присутствовали при рождении мальчишек, и Лиз любезно позволила внести наши наблюдения в медленно пополняющийся манускрипт.

Однажды в дверь фермерского дома постучали и вошла беременная женщина примерно наших лет, спрашивая «благочестивых женщин». Она жаловалась на кровоточивость десен и постоянный зуд. Слух о нас распространился, и мы врачевали все, что могли, раздавая настойки и советы по лечению разнообразных недугов; а я порой даже лечила возложением рук – тайно и осторожно, если очередная пациентка не ждала ребенка.

Но чтобы овладеть более сложными навыками и продвинуться в своем мастерстве, мы по-прежнему нуждались в книгах. Чтобы их раздобыть, нам нужны были деньги, но они, увы, не фигурировали среди тех многочисленных благ, которыми снабжалась королева. Гор по-прежнему оставался богатым королевством, несмотря даже на Утера Пендрагона, который постоянно требовал что-нибудь на свои военные нужды, но без письменного разрешения мужа я не могла получить в казне ни гроша. Все изукрашенные драгоценностями диадемы, золотые браслеты, шелковые плащи или меховые оторочки, которые я вроде бы получила в подарок, все мои платья, лошади и духи были методично внесены в королевский реестр. Даже иголка и нитка, которыми я шила мужнины рубашки, были заказаны и оплачены по распоряжению его счетоводов.

В моем распоряжении было лишь золото, которое ежемесячно выдавалось мне на благотворительность. За его приходом и расходом следили так же внимательно, как кот наблюдает за птицей в клетке, но я знала, что возможности таятся именно тут, нужно лишь сообразить, как ими воспользоваться.

Несколько месяцев я безуспешно пыталась что-то спланировать, распределяя бессистемно золото между несколькими богоугодными заведениями и думая о матушке – о том, как ее щедрость к монастырю Святой Бригиды обеспечила мне прибежище и образование, – когда меня вдруг осенило. Фактически своей благотворительностью я покупала то единственное, что дороже золота: поддержку и влияние в нужных местах.

Я принялась писать письма, в равной мере хвалебные и завуалированные, в которых ни гонец, ни муж, ни его шпионки в моей гостиной не могли заподозрить ничего предосудительного: просто щедрая богобоязненная королева тепло вспоминает проведенные среди монахинь юные годы. Со временем мне удалось выяснить, в каких святых обителях есть библиотеки, и я стала жертвовать туда особенно большие суммы, запрашивая при этом списки имеющихся у них книг и восхваляя добродетель образованности. Мне и самой, писала я, довелось вкусить ее плодов, которые помогли стать той доброй христианской королевой, которой являюсь теперь.

В двух женских монастырях даже существовали хорошие лазареты, и я стала превозносить их с удвоенной силой, подробно расписывая, как наши врачеватели желают получить доступ к особенно выдающимся трудам по целительству и как я была бы счастлива во имя Бога и короны Гора даровать им такую возможность. К тому времени на пожертвованное мною золото в каждом из этих монастырей провели ремонтные работы, и вскоре, в качестве ответной благодарности, стали прибывать манускрипты – труды Галена, Аретея, Сорана Эфесского, – светочи на пути к просвещению.

Тресса с ее бесхитростным добродушием очаровала привратников Чэриота, и те немедленно сообщали ей, когда для меня что-то привозили, искусно избегая записей в реестрах дотошного сэра Арона. К тому же эти книги были просто подарками – невинными, непрошеными знаками внимания от святых обителей щедрой добродетельной королеве, известной как усердная богомолица.