Мое имя Морган

Глава 14

С того дня мы пропали для мира вокруг, потерявшись друг в друге. Мы с Акколоном использовали нашу свободу, не пренебрегая ни одной возможностью, которую давал немноголюдный замок: пустая церковь стала нашим убежищем, а игра в шахматы давала повод сблизиться. Иногда мы сидели в ризнице, я – над книгами, он – рядом, подперев ладонью подбородок.

– Весь день мог бы смотреть, как ты читаешь, – говорил он, глядя на меня с любопытным, но довольным выражением лица, словно находил удовольствие в том, чтобы просто задумчиво изучать меня.

Но для меня смотреть на него означало нуждаться в нем, мою страсть подпитывала ограниченность времени, которое у нас было, и понимание, что мы никогда не сможем вернуть потраченного зря дня, потраченного зря мгновения.

«Идем со мной, – говорила я, – быстро, это не может ждать».

Держа Акколона за руку, я вела его за дверь ризницы и прочь из церкви, на вершину утеса между церковью и морем, где можно было обниматься, предаваться бесконечным поцелуям или просто смотреть ему в лицо, освещенное теплым осенним солнцем. Отгородившись церковной стеной от всего мира, мы сидели в сладко пахнущих травах, сплетя пальцы, и часами беседовали обо всем, будто язычники, говоря о нашей страсти, о пытке ожидания следующей встречи, но никогда – о том, что нас ждет в будущем.

Однако дни нашей необузданной свободы были сочтены. До Тинтагеля дошла новость о том, что войска Пендрагона возвращаются в Корнуолл. Боль разлуки удивила меня, как будто мне никогда не приходило в голову, что нас с Галлом могут разлучить. Но это произошло, быстро и без церемоний.

Я вернулась в гостиную матери с острой болью, спрятанной глубоко в груди. Скрючившись на подоконнике с прижатой к холодному стеклу ладонью, я смотрела, как Акколон внизу на ристалище с обычным мастерством сбрасывает с лошадей на землю других оруженосцев, словно они всего лишь манекены, и, спешившись, пригвождает их к земле неумолимым мечом. Я знала, что он должен чувствовать мой взгляд, но Галл держал слово и ни разу не поднял глаза на мое окно.

– Это произойдет совсем скоро, – сказала матушка своим женщинам как-то угасающим октябрьским днем. – Я слышала, очередная банда саксов угрожает нашим северным границам. Король снова выступит в поход.

Я снова сидела у окна, хотя тренировка на ристалище давно окончилась и смотреть было не на что, кроме сухих листьев цвета меди и золота, гонимых ветром по истоптанной зеленой траве, и теперь обернулась, не уверенная, что правильно все расслышала. Матушка склонилась над работой, и свет от очага создавал вокруг нее ореол.

– Очень скоро, – добавила она, как будто я задала вопрос. – Самое большее, через неделю.

Женщины закивали головами, сочувственно переговариваясь, а мне как-то странно скрутило хребет.

– Куда мы поедем? – спросила я.

– Мы останемся в Тинтагеле, – ответила она просто. – Все будет в точности как раньше.

Позже, вне себя от предвкушения, я перехватила Акколона по пути в парадный зал и завела в длинный боковой коридор, пока те, с кем он шел, отвлеклись.

– Нас увидят! – воскликнул он, когда я притянула его к себе, но это сопротивление было символическим. Мы три недели не подходили друг к другу ближе чем на двадцать футов и теперь, целуясь, утоляли голод, скопившийся за время вынужденного расставания.

– Скоро все снова будет как раньше, – задыхаясь, проговорила я. – Через несколько дней Утер пойдет в поход на север.

Его руки крепче обвили мою талию, знакомые напряженные складки залегли меж бровями.

– Я знаю. Хотел тебе сказать, меня… в общем, я пойду тоже.

Я отшатнулась, ударилась спиной о противоположную стену и прижалась к ней, вцепившись пальцами в холодный камень.

– Почему? Ты ведь оруженосец сэра Бретеля, а он останется тут, при матушке.

– Я понадобился капитану королевской охраны. Мне уже семнадцать, я самый опытный из оруженосцев и вполне могу быть бойцом резерва. Сэр Бретель велел мне идти.

– Но ты не можешь! – возразила я. – Это ведь война, а не охота. Там опасно.

– Самую малость, – сострил он, и я едва удержалась, чтобы не отвесить ему пощечину. Должно быть, он это почувствовал, потому что подошел ближе, оторвал мои руки от стены и взял в свои. – Жизнь рыцаря в том, чтобы выполнять приказы. Я не могу не подчиниться. – Акколон склонил голову, пытаясь встретиться со мной взглядом, но я отказалась поднять глаза. Я могла думать лишь о том, что он не попросил меня вмешаться, хотя наверняка знал, что у меня есть шанс помешать его отправке.

– Морган, – сказал он на свой особый лад, хотя мое имя звучало теперь в его устах многозначительнее, было пронизано нежностью и настояно на наших общих тайнах. Я вздернула подбородок, вбирая в себя образ Акколона, лицо, которое всегда притягивало меня, пытаясь представить, что в последний раз вижу его изогнутую верхнюю губу, которая мне всегда так нравилась. Оруженосцев не несли с поля боя на носилках, как героев войны; если его потопчут лошади, или возьмут в плен, или он истечет кровью от удара меча, то просто растворится в безвестности. А я останусь в чистилище, которое создала сама, в плену укоренившегося и пустившего побеги в моем сердце чувства.

– Не тревожься, – сказал он, – я обещаю не погибнуть.

От уверенности в его голосе меня бросило в дрожь: эту старую ложь я уже слышала раньше. К моему ужасу, на глаза навернулись слезы, холодные, невольные, грозящие вот-вот пролиться.

– Мне надо идти. – Оттолкнув его руку от своего лица, я выбралась из коридора и устремилась прочь, стараясь подавить в себе слабость и невысказанное горе.

Большой зал был заполнен рыцарями, оруженосцами и другими воинами из расположенных поблизости полевых лагерей, воздух пульсировал накаленной мужской энергией. Люди сидели на скамьях, возбужденно переговаривались над отодвинутыми тарелками, из грязных, исцарапанных столешниц торчали ножи. Лающий смех и выкрики перекрывали слабые звуки лютней, доносящиеся с галереи менестрелей.

Я пробыла там ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы сообщить матушке, что лягу пораньше, а потом смешалась с толпой и устремилась к главному входу. Проходя мимо оконной ниши, я услышала свое имя, произнесенное напряженным шепотом, обернулась и увидела наполовину скрытого тенью Акколона.

– Что ты здесь делаешь? – прошипела я.

– Жду тебя, – ответил он. – Мы не можем расстаться на такой ноте.

Я вздохнула.

– Ничего не поделаешь. Не твоя вина, что ты хорошо сражаешься и понадобился на войне. И не твоя вина, что я не могу вынести этой мысли, потому что… – я тряхнула головой, – просто не могу.

– Морган, пожалуйста.

Я вглядывалась в его лицо, такое опечаленное, полное тоски. Он совершенно не обращал внимания на окружавшую нас со всех сторон опасность. Оглянувшись через плечо, я подошла ближе, сунула пальцы в его ладонь, повела за собой, и мы незаметно выскользнули во двор замка.

Вечерний воздух бодрил, в нем чувствовалось приближение зимы. Бледно-красный серп Охотничьей Луны[13] проложил путь сверкающему звездному шлейфу, вереницей ангелов разрезающему тьму. Мы с Акколоном перебегали от одного затененного участка к другому, пока не нашли безопасное место в длинной, увитой виноградом беседке посреди слабо освещенного участка с садиком и огородом.

– Пообещай мне еще раз, что не погибнешь, – сказала я. – Поклянись своей жизнью.

От этих слов на его губах появилась улыбка, которая нравилась мне больше всего, медленная, завораживающая.

– Клянусь, – сказал он. – Клянусь чем тебе угодно.

Нас окутывал запах увядших трав, холодный и какой-то смутно знакомый, он вызывал в воображении морозные дни и заснеженные ели, меховые плащи и послеполуденные полеты соколов в льдисто-голубом небе, а еще ревущий в очагах огонь, пряное вино и задернутый толстый полог, отделяющий долгими ночами кровать от окружающего мира. И вот теперь Акколон уедет куда-то от всего этого.

– У тебя есть теплые меха? – спросила я, внезапно озаботившись. – На севере не как тут, там четверть года снег и мерзлая земля. Как ты согреешься?

Он нежно улыбнулся и коснулся моей щеки.

– Буду думать о тебе, конечно же. Мысль об этом лице согреет меня, где бы я ни был.

– Дурачок, – пробормотала я, как всегда поддавшись чарам его озорного юмора. – Может, это наш последний шанс побыть наедине, а ты все зубоскалишь.

– Тогда скажите, госпожа моя, чего вы от меня хотите. Я желаю лишь одного – угодить вам.

– Ах, если бы только это было правдой. – Я улыбнулась, ожидая, когда он притянет меня к себе. Его чуткие руки гладили мне спину, путаясь в волосах. Он поцеловал меня, и я ощутила вкус медового вина на его губах, сладкого, неразбавленного.

Если бы я только могла остановить это мгновение, впитать сущность Акколона в свою, чтобы сейчас нам не пришлось расстаться и, быть может, никогда больше не встретиться, лишь потому что так решил ополчившийся против нас мир-разлучник.

– Ты должен вернуться, – проговорила я, вжимаясь лицом в его грудь.

– Я вернусь. Ради тебя. – Он приподнял мне подбородок и снова поцеловал меня. – Я люблю тебя, Морган, ты должна это знать.

Я уставилась на него. В порыве чувств он опередил меня, украв признание, которое я твердо намеревалась сделать. Но это было неважно; он сказал о том, что ощущала и я тоже, и все остальное не имело значения.

– Я тоже люблю тебя, – сказала я. – Сильно, слишком сильно.

Я снова поцеловала его, прижалась теснее, почувствовала, как он еще крепче обнимает меня, и мы застыли, плоть к плоти, сокрушенные, задыхающиеся, в тепле, которого хватило бы, чтобы растопить морозы тысячи зим.

Я услышала эти звуки раньше Акколона; бряцающие, назойливые шаги больше чем одной пары ног. Я вскинула голову и прислушалась, стараясь понять, удаляются они или приближаются.

– Что такое? – спросил Акколон. Я поднесла палец к губам, потому что раздались голоса.

– Он сказал, во двор выскочила с каким-то парнем. Боже мой, они даже за ручки держались!

Это был мужской голос, грубый, с северным акцентом. Другой голос, чуть моложе, произнес:

– А что за парень?

– Он не разобрал, слишком много кубков опрокинул сегодня. Но клянется, что это была леди Морган, а в доме ее не видать. Сэр Ульфин послал людей обыскать помещения.

– Ну уж вреда от этого всяко никакого, – сказал второй. – Помнишь себя в этом возрасте?

– Никакого вреда?! Тебя что, мул в череп лягнул? Она принцесса, и если ее поцелует кто-нибудь кроме нянюшки…

– Но если кто-то все-таки это сделает?

– Сдается мне, это, скорее всего, скроют. Но парнишка в любом случае, считай, покойник.

Мы с Акколоном шарахнулись в разные стороны и замерли, едва дыша. Он дернул головой в сторону кухни.

– Надо идти. Vite[14], туда.

– Туда нельзя, – прошипела я. – Они обыскивают все внутри. Если кто-то увидит нас хотя бы поблизости друг от друга…

Выхода не было, разве что…

Схватив Акколона за руку, я подтолкнула его к выходу из беседки и сказала:

– Иди. Тебя никто не ищет. А я дождусь, пока меня найдут.

Он воззрился на меня так, будто я сошла с ума.

– Я тебя не оставлю. Я люблю тебя, и мы пройдем через это вместе.

Его новое признание в любви опять поразило меня, как мягкий толчок в грудь. Я потянулась и провела кончиками пальцев по щеке Галла. Мы стояли, как будто нам не грозили никакие неприятности, не говоря уже о большой беде.

– Хотела бы я слышать, как ты это говоришь, каждый день, вечно.

Он подался ко мне.

– Если ты хочешь этого, mon coeur[15], я так и сделаю.

За стеной садика снова послышались шаги.

– Они наверняка где-то близко, – сказал первый голос. – В этой чертовой тьме далеко от дома не уйдешь.

Я опустила руку.

– Акколон, ты должен уйти. Я буду все отрицать, но ты уходи.

– Я не хочу, чтобы ты что-то отрицала.

– Это единственный путь, – настаивала я. – Если ты правда меня любишь, то должен мне довериться.

– Хорошо, – согласился он наконец. – Но поклянись мне, Морган, если тебя попытаются наказать за то, что я сделал, ты скажешь…

– Не попытаются, обещаю. – Я запечатлела на губах Акколона последний, сладкий, невероятно рискованный поцелуй и толкнула его в сторону выхода. – Поспеши!

Бросив на меня последний знойный взгляд, он выскочил из обнесенного стеной огорода, как раз в тот момент, когда двое караульных вошли в его пределы через арку с противоположной стороны.

Тот, что постарше, отвесил мне поклон.

– Вот вы где, госпожа моя.

– В чем дело? – огрызнулась я. – Дама не может выйти подышать воздухом?

Второй караульный бродил между грядками с зеленью, заглядывал в беседку и нерешительно выяснял, действительно ли все эти тени вокруг нематериальны. В конце концов он подошел к своему напарнику и покачал головой. Тот, что постарше, опять посмотрел на меня.

– Ваш лорд-отец желает вас видеть, принцесса.

– Мой лорд-отец мертв, сэр.

Он смущенно поерзал.

– Имею в виду, король Утер, миледи. Он хочет, чтобы вас отвели к нему, если вы не против.

Я выиграла для Акколона столько времени, сколько сумела, и не могла больше ничего сделать.

– Очень хорошо, – проговорила я, собираясь с духом, – ведите меня к королю.