Мое имя Морган

Глава 7

– Что ты делаешь?

– Ничего! – Я подскочила, ударилась головой о крышку сундука, в котором была почти погребена, повернулась и увидела сестру. Высокая и серьезная, она выходила из своей опочивальни. – Адовы клыки, Элейн, тебе обязательно подкрадываться, как воришка?

– Не говори ерунды, – ровно ответила она, хотя ее глаза блестели, и ее явно забавляло происходящее. – Но что ты все-таки ищешь?

По правде говоря, я искала «Ars Physica» для уроков с отцом Феликсом, но не могла сказать этого Элейн. Я застыла с рукой в сундуке и вытащила первый предмет, на который наткнулись мои пальцы.

– Да вот… это.

Я захлопнула крышку сундука и уселась на нее, созерцая когда-то принадлежавшую Моргаузе птичью клетку. Ее прутья погнулись, и сама она нуждалась в полировке. К счастью, она уже годами не видела пернатых пленниц.

Элейн уселась рядом со мной и взяла клетку, отстраненная улыбка заиграла на ее губах.

– Помню этих бедных коноплянок, вечно они есть хотели. Зачем она тебе?

– Дочка сокольничего хочет держать дома певчих птиц, – солгала я.

– Какой добрый поступок! – Сестра с нежностью и уважением посмотрела на меня. – Знаешь, когда Моргауза только уехала, я и подумать не могла, что мы сблизимся. Ты была такая сердитая, дерзкая, вообще покоя не знала. Ты и сейчас далеко не идеальна – все такая же беспокойная и слишком острая на язык. Неуравновешенная, так матушка говорит. Но ты как-то смягчилась. Вообразить не могу, как бы я без тебя жила.

– А я без тебя, – сказала я, и сказала всерьез. Элейн, которая сперва горела решимостью стать Моргаузой, как-то постепенно охладела к этой идее и стала такой старшей сестрой, какой смогла сама – разумной и собранной, панацеей от моей ярости и смятения.

– В конце концов мы с тобой нашли способ, правда? – проговорила она. – И вот теперь ты становишься женщиной, а я – что ж, я уже стала.

Я фыркнула.

– Никем я не становлюсь.

Сестра не улыбнулась.

– Тебе пятнадцать, Морган, а я через несколько недель стану совершеннолетней. Женская зрелось уже тут как тут.

Я ухмыльнулась, и она опустила глаза, водя пальцами по одному из прутьев золоченой решетки. Прядка мышасто-каштановых волос свисала вдоль ее склоненного профиля.

– Элейн, – сказала я, – случилось что-то важное?

Она набрала в грудь воздуха, чтобы заговорить, и как раз тут ударил колокол. Я механически встала, устремившись мыслями вперед, через мыс, к церкви и к урокам. Потом оглянулась, но лицо Элейн стало замкнутым, на нем вновь появилась непроницаемая маска.

– Тебя ждут в храме, – сказала она, – так что, сестричка, не мешкай. Уже… уже позже, чем ты думаешь.

Элейн так и не шевельнулась. Я бросила долгий жадный взгляд в сторону сундука, на котором она сидела, а потом выскочила из комнаты и помчалась к церкви. Клетка так и осталась в руках у сестры.

Когда я ворвалась в храм, отец Феликс стоял у алтаря.

– Элейн застала меня, когда я искала свою книгу про врачевание, поэтому мне не удалось ее принести, – сказала я.

Священник недоумевающе нахмурился.

– Книгу про врачевание?

– «Ars Physica», которую я в Кардуэле нашла, – нетерпеливо напомнила я. С тех пор, как мы вернулись с севера, я разговаривала с нашим священником всего один раз, но на моей памяти это был первый случай, когда он что-то забыл. – Мне нужна ваша помощь с кое-какими латинскими словами.

– Ах да, тот манускрипт, ради которого ты так рисковала… Какой тебе сегодня показалась сестра?

– Элейн? Даже не знаю. – Я спустилась к могиле отца и зажгла свою обычную свечу. – Ласковой и, может быть, задумчивой. Вы же ее знаете, она иногда странной бывает.

Обернувшись, я увидела отца Феликса, созерцающего игру утреннего света на алтаре. Что-то в его неподвижности поразило меня, какая-то напряженность позы зажгла в моем сердце искорку страха.

– Почему вы спросили, отец?

– Подумал, может быть, она хотела обратиться к тебе за утешением. – Он повернулся, заметил мое недоумевающее лицо, и его глаза тревожно расширились. – Так ты не слышала? Боже милостивый на небесах! Никогда не думал, я…

В желудок будто упал камень.

– Чего не слышала?

– Прости, леди Морган, я был неосторожен. Не подобает мне рассказывать тебе о чем-то, если этого не сделала твоя матушка.

Я взбежала к нему по ступеням и вцепилась в его рукав.

– Отец, если с моей сестрой что-то случилось, я должна это знать.

Казалось, прошло семь столетий, прежде чем он наконец заговорил:

– Еще до вашего приезда из Кардуэля прибыл герольд. Верховный король приказал безотлагательно готовиться к свадебной церемонии. Леди Элейна выйдет замуж и через несколько недель уедет навсегда.

Это оказался Нентрес из Гарлота – недавно вступивший на трон король маленькой, но процветающей страны, угнездившейся между границей Северного Уэльса и рекой Дервент. Еще чуть-чуть, и Элейн выйдет замуж; я буду совершенно одна в своей комнате, в замке, единственная оставшаяся дочь Корнуолла под покровительством святого Сузина.

– Компания тебе найдется, – в тот же день сказала мне матушка. Она отвела меня в уголок, подальше от своих придворных дам, которые вечно держали ушки на макушке. – Многие юные леди из хороших семей почтут за честь тебе прислуживать.

– Я не хочу, чтобы мне прислуживали, – прошипела я. – Не знаю, как ты выносишь окружение этих клюющих носами куриц. Я хочу только одного: чтобы моя сестра была в безопасности и счастлива. Она не такая, как Моргауза, та ведь твердая, словно алмаз, и готова ради короны на что угодно. А Элейн тихая и хорошая, и ей нравится, когда вокруг нее и жизнь такая же.

– Она выходит за короля. У нее будет все, чего она захочет.

– Ты имеешь в виду, не у нее, а у Утера, – едко парировала я. – Дочерей можно продавать, чтобы получить больше золота и людей, чтобы вести больше войн.

– Морган… – Матушка устало провела рукой по лицу. – Я могу посоветовать только одно: проводи больше времени с сестрами, чтобы потом не пожалеть, что многое упустила. Моргауза скоро приедет, и Элейн будет тут еще несколько недель.

– Сил нет все это слышать! – Развернувшись на каблуках, я вылетела из комнаты и сбежала по лестнице. Матушка не позвала меня назад, но, даже если бы и позвала, меня не смогла бы притащить к ней даже колесница, запряженная четверкой лошадей.

Я вышла на главный двор, где царило оживление. Теперь я поняла, что замок Тинтагель уже некоторое время гудит от предсвадебной суеты: появились новые рыцари и стражники, в самое неожиданное время подвозили припасы, лорды из окрестных поместий встречались с управляющими Утера.

Свернув налево, я направилась по диагонали через зеленый внутренний двор, стремясь туда, где ревело море. Оглушительный грохот заставил меня остановиться, следом за ним раздались многочисленные крики и хлопки столпившихся у ристалища людей. Вдоль стены справа от меня был отгорожен длинный, поросший травой участок, в середине которого располагалось место для рыцарских поединков, а по краям его ограничивали расписные зрительские трибуны. За частоколом были рядком привязаны лошади, и примерно две дюжины новых оруженосцев, недавно по традиции прибывших из благородных домов, внимательно слушали облаченного в доспехи сэра Бретеля. Лучший рыцарь моего отца сидел верхом на коне и объяснял собравшимся тонкости регламента поединков.

Став королевским рыцарем моей матушки, сэр Бретель перестал участвовать в турнирах, но рассказы о его мастерстве были вплетены в мое детство, как нити в гобелен. Я слышала от отца известную историю о том, как на одном турнире сэр Бретель трижды сменил доспехи и лошадей, таким образом заняв там первое, второе и третье место, а потом уехал, так и оставшись неузнанным. Сам сэр Бретель не подтверждал и не отрицал этого.

Заинтригованная, я подошла ближе и скользнула в тень у края трибун. Сэр Бретель поманил одного из кучки толкавшихся оруженосцев, избрав его своим противником.

От изгороди отделилась высокая фигура. Юноша, которого позвал сэр Бретель, надел шлем, прямо с земли вскочил в седло, взял протянутые ему щит с копьем и галопом устремился к дальнему барьеру. Потом, держа поводья в одной руке, а другой направляя копье, он кивнул рыцарю и ринулся в атаку.

Оруженосец был в отличной форме, он двигался стремительно и прекрасно владел оружием. Подскакав к барьеру, он отразил удар, одновременно быстро и точно нацелившись на щит наставника. Сэр Бретель с трудом парировал контрудар, и лишь опыт помог ему удержаться в седле. Когда противники пошли на второй заход, оруженосец перед ударом слегка развернул плечо, и сэр Бретель обнаружил себя сидящим на траве со щитом, который почти раскололся надвое. Ухмыляясь, он вскочил на ноги, будто был гораздо моложе своих лет, и наградил юношу аплодисментами.

– Вот, – крикнул он остальным, – так это и делается!

Мой взгляд остановился на высоком оруженосце, когда тот спешился, снял шлем, швырнул его на траву безо всякого намека на триумф и отбросил со лба прядь длинных темных, с пепельным отливом волос. Он обладал странной красотой – необычное лицо с высокими скулами, тонкие, скульптурно вылепленные черты которого венчал высокий лоб, а верхняя губа была чуть вздернута, будто ее обладателя постоянно что-то забавляло или радовало. Стройный и гибкий, пешком он ходил так же, как ездил верхом, – свободно и небрежно. Остановившись у изгороди, оруженосец откинулся назад, упершись в нее локтями, и беззаботно закинул одну ногу в сапоге на другую.

Я обогнула частокол, глядя, как он наблюдает за остальными, спрятав глаза под полуприкрытыми веками. Его скулы чуть напрягались, когда кто-нибудь сталкивался щитами, или падал, или демонстрировал особую удаль. Всем оруженосцам было около шестнадцати лет, но этот казался старше остальных; его хорошо сшитая темно-синяя туника отлично на нем сидела, а сам он излучал спокойную уверенность в себе, которой другие юноши – шумливые и резвящиеся, как щенята, – не обладали и близко. Тренировки продолжались, а он вытащил из мешочка на поясе золотую монетку и принялся играть ею, подбрасывая в воздух и ловя.

Я так и пряталась у зрительских трибун, но мало что видела из продолжавшихся на ристалище учебных боев. То же самое повторилось, когда я вернулась на следующий день, и еще через день. Мои глаза неотрывно следовали за высоким оруженосцем, неважно, был тот в седле или нет; его грациозные движения притягивали взгляд, как притягивают сороку блестящие безделушки. Я не знала его имени, выяснить которое было немыслимо, но к концу недели больше всего на свете мне хотелось лишь одного: понять, какого цвета эти всегда так надежно прикрытые веками глаза.

– Что тебе нужно, Элейн, так это сыграть роль, исполнения которой от тебя ждут. Просто будь достаточно напуганной, застенчивой, но любящей девой, и супруг захочет облегчить тебе то, что произойдет в опочивальне, а не просто взять причитающееся. Это все, что тебе надо помнить в брачную ночь.

– Моргауза! – Матушка вскинула голову от своего шитья. – Тебе обязательно говорить о таких вещах? Тут ведь не прачечная.

– Пусть лучше Элейн знает, что ей предстоит, – ответила Моргауза. – Она будет благодарна мне за совет, когда окажется в брачных покоях лицом к лицу с мужем. Я знаю, как оно будет.

Они с матерью обменялись вызывающими взглядами.

– Даже если и так, дочка, мы должны оберегать невинность остальных.

Я ощутила на себе взгляд пронзительных голубых глаз Моргаузы.

– Моргана тоже должна это знать. Недолго ждать, когда и она тоже присоединится к нам, став женой и матерью.

– Зря ты так в этом уверена, – сказала я. – По мне, все эти истории про притворство и послушание звучат совершенно ужасно.

– А у тебя не будет выбора, леди Разборчивость, – сказала моя самая старшая сестра. – Тебе не позволят зря растратить ту ценность, которой ты обладаешь как женщина. Что, по-твоему, ты будешь делать, если не выйдешь замуж?

– Ну, знаешь, кроме того, чтобы рожать сыновей, есть и другие занятия. – Я знала, что ее это заденет: Моргауза прибыла в Тинтагель рука об руку со своим рыжеволосым оркнейским королем, оставив дома трех здоровых мальчишек, и гордилась своим успехом в супружестве, неся его, как боевое знамя. Однако мое безразличие мало что для нее значило, раз уж сам Утер поднял тост за ее плодовитость.

– Это моя свадьба, мы можем хоть перед ней не ссориться? – скучающим голосом проговорила Элейн.

– Совершенно согласна, – поддержала матушка. – Моргауза, у тебя свои дела есть. Морган, а ты, пожалуйста, держи в узде свой норов.

– Она первая начала. – Я собрала свою работу и пересела на место возле окна, подальше от докучливых разговоров Моргаузы.

Снаружи уже некоторое время отрабатывали копейную сшибку, и мой оруженосец снова был на коне, проводя тренировку бок о бок с сэром Бретелем. Стоял безветренный день, пока что самый жаркий за все лето, поэтому он скакал без шлема и туники, в одной развевающейся рубахе с открытым воротом.

После особенно впечатляющей атаки на крестовину с висящим на ней щитом он выпустил поводья, чтобы собрать волосы на затылке кожаным ремешком. Кто-то из оруженосцев окликнул его и получил в ответ сопровождаемую смехом шутку. Я подалась поближе к стеклу, пытаясь услышать его голос.

– Так вот почему ты сюда пересела! – Я стремительно обернулась и увидела, что Моргауза стоит рядом, а ее губы изогнулись в понимающей улыбке. – Похоже, вы примерно одного возраста.

Она склонилась надо мной, почти прижавшись к стеклу. Я не видела сестру так близко с тех пор, как была ребенком, и эта молочная белизна ее кожи поразила меня своей прозрачностью. Если бы не тоненькая белая жилка, пульсирующая над рубиновым воротником, я бы пожалуй, проверила, жива ли она вообще.

– Я пересела, потому что здесь светлее, вот и все, – возразила я.

Она покосилась на шитье, лежавшее у меня на коленях.

– Вид у тебя и правда очень занятой. Ну, так и который из них тебе понравился? Или, может, их несколько?

– Конечно, не несколько, но… – Я прервалась, мысленно кляня себя, и отодвинулась к противоположному краю окна, чтобы меня не выдало направление собственного взгляда. Взяв шитье, я увидела беспорядочные стежки и пучок безнадежно спутанных ниток.

– Наша Лисенок-Моргана становится Морганой-лисицей, – улыбнулась Моргауза, проведя пальцем по испорченному шву. – Видишь, как слабости мешают быть настоящей леди? Они перекручивают тебя, портят, заставляют трещать по всем швам.

– Для своего же блага прекрати говорить такие вещи, – дрогнувшим голосом сказала я.

Но моя беспомощная угроза ее не тронула.

– Я знаю, что права. Так что давай, расскажи, кто он.

Меня трясло от желания ударить ее, чтобы на идеально белой коже появился красный отпечаток моей ладони. Но именно этого она и добивалась: чтобы я разозлилась, подтвердив тем самым ее правоту и то, что мой грешок ей известен. Идти на поводу у своего нрава сейчас было бы катастрофой.

Я потянулась к поясу и сняла с ремня свой нож для еды. Принадлежавший некогда отцу, в моей руке он был огромным, как кинжал, но при этом достаточно острым для тонкой работы. Я нашла этот нож, не замеченный шакалами Утера, много лет назад за бельевым сундуком в заброшенной отцовской комнате. Рукоятка из полированной кости была вырезана в форме ястреба, и, беря его в руки, я каждый раз вспоминала отца.

Я срезала спутанную нитку, а потом стала подсовывать кончик ножа под каждый неудачный стежок, спарывая один за другим и гадая, как повел бы себя отец, если бы о нем судили.

«Да пошли они все к дьяволу», – сказал бы он, верный тому, что у него на сердце.

И я тоже такая. Чем бы она ни была – эта привычка, эта симпатия к незнакомцу, эта почти непонятная мне острая странная радость, – она была моей. Что-то у меня внутри стремилось защищать это маленькое проявление свободы, пока оно не расцветет или не увянет. Я не позволю Моргаузе забрать его у меня или подменить стыдом.

Я прислонилась затылком к стене и улыбнулась с надменным спокойствием.

– Мне было скучно, вот и все. Вcадники с копьями куда интереснее женских сплетен. – Я покрутила нож в руке и сунула его обратно в ножны. – Но ты, сестрица, гляди на оруженосцев, сколько хочешь. Все заметили, как во время танцев ты смотрела не на мужа, а по сторонам.

Моргауза стиснула зубы, хоть и почти не покраснела.

– Слишком много у тебя свободы, младшая сестрица. Бродишь себе по всему замку, как всегда бродила. На твоем месте я держала бы язык за зубами и помнила о своем земном предназначении.

– Уверена, что ты так и сделала бы. – Я встала, забрала рукоделие и прошла мимо нее.

– Еще одно, Моргана, последнее. – Она поймала мое запястье в холодную, жесткую хватку. – Если ты такая умная, как все говорят, то наверняка ко мне прислушаешься. На худой конец помни хотя бы, что ты – принцесса.