Мое имя Морган

Глава 27

В полдень мы с Акколоном совершили короткую поездку верхом вдоль берега до бухты по соседству. К тому времени уже несколько недель стояла теплая погода, и утес покрывал ковер ранних весенних цветов – пролесок и нивянок, блестящий взморник уже поднимался выше лошадиных плюсен.

Бо́льшую часть пути мы проделали в странном, но дружеском молчании. Как только Тинтагель пропал из вида, я пригнулась и пустила лошадь в галоп по краю утеса, остановившись лишь перед изгибом бухты. А когда оглянулась, то увидела свой рыцарский эскорт, который, запыхавшись, приближался.

– Миледи, прошу, предупреждайте заранее! – воскликнул Акколон, водя кругами своего гарцующего гнедого, чтобы успокоить его.

– Вы должны бы помнить, что я люблю быструю езду, – ответила я.

Он с неодобрением посмотрел на меня своими прекрасными глазами, а затем козырьком приложил ладонь ко лбу и стал смотреть на скользящую мимо стаю острокрылых крачек.

– Должен признаться, я удивлен, что вы попросили меня об этом.

– Но вы согласились, сэр Акколон.

– И сделал это от всей души, леди Морган.

Он все так же не отводил глаз от сияющего горизонта. Лошади пофыркивали друг на друга, пытались дотянуться до сладкой весенней травы. Внизу, подобно выгоревшему на солнце шелку, блестел золотой пляж, кобальтовые волны плескались о берег, наигрывая нежную мелодию воды и песка.

– А почему вам вообще хочется уехать? – вдруг спросила я.

С непроницаемым выражением лица он перевел на меня взгляд и сказал:

– Мне не хочется. Как и вам. Но мы должны это сделать, и скоро.

И хотя он снова повернулся лицом к морю, я уловила в шуме ветра шепот его вздоха, тихий и упорный, как биение крыльев зимородка.

– Ты повеселела, – сказала Элис как-то вечером. Она по-прежнему в основном спала, но в часы бодрствования казалась наблюдательнее, чем когда бы то ни было. – Тебе пошло на пользу выезжать из замка.

Я улыбнулась стоящей на коленях миске ягод. Апрельские бури держали меня дома, но Акколон во время охоты под дождем нашел полянку с ранней земляникой, собрал ее в льняную тряпицу и прислал нам как знак внимания. Я разрезала одну ягоду пополам отцовским ножом и передала Элис.

– Пожалуй, да, – согласилась я. – Ну и что же с того?

Она проигнорировала вызов в моем голосе.

– Просто у меня сил прибавляется, когда я вижу тебя довольной, cariad. Только и всего.

Подруга взяла из миски другую ягоду и вручила мне; та оказалась сладкой и податливой, со вкусом бесконечного лета.

Земля в Корнуолле просыхает быстро, и через несколько дней после того, как дожди прошли, мир расстилался вокруг, полный ослепительных красок. Воздух был напоен ароматом росы и свежих лепестков, полосатые пчелы, мохнатые, как медведи, деловито жужжали в высоких травах среди изобилия полевых цветов.

Мы с Акколоном держали путь на северо-восток, к лесу, который тут называли Сейнтсвудом, Святым лесом, где в скалистой долине с крутыми склонами густо росли деревья. Через некоторое время, двигаясь вдоль ручья, мы оказались у маленького ветхого мостика, и, хотя Акколон настойчивым голосом сказал: «Подождите», явно предлагая вернуться, я продолжала путь, охваченная необъяснимым желанием.

Пришпорив своего нерешительного коня, Акколон пустил его на мостик.

– Вы знаете, где мы?

– Нет, я никогда не забиралась так глубоко, просто… – Мне хотелось сказать, что я чувствую, как меня тянет вперед все мое существо, будто увлекаемое неодолимой песнью сирены.

Но я не смогла найти слов и потому просто пошла на звук, который, как скоро стало ясно, был шумом воды. Пока мы ехали, он становился все сильнее, разносясь эхом среди согбенных ив и серебристых берез: не журчание ручья и не уверенный гул реки, а нечто более мощное – равномерный приглушенный рев, вибрирующий в воздухе и будто издаваемый самим подлунным миром.

– Вперед, – сказала я. – Кажется, я знаю, что мы нашли.

Когда мы оказались на открытом участке, поразительное зрелище предстало нашим глазам: огромный утес, бархатный от мха, рассекаемый могучим водопадом, который каскадом ниспадал вдоль древней скалы. Узкий поток обрушивался в озерцо, белый и яростный, однако гладь водоема при этом едва двигалась, отражая небо, словно зеркало. Брызги блестели на ветру, наполняя дыхание запахами земли и зелени, прохладного дождя и обновления.

– Что это за место? – Голос Акколона звучал словно за многие мили от меня.

Спешившись, я подошла к кромке озера и провела кончиками пальцев по его студеной блестящей поверхности. Вода подрагивала, как живая, переполненная чем-то таинственным, некой силой, что таилась у нее внутри.

– Должно быть, это Лощина Сенуны[20], – проговорила я, слизывая с пальцев сладкие капли. – Когда я была ребенком, Гвеннол без конца о ней рассказывала, хотя считается, что найти ее невозможно. Легенда гласит, будто обнаружить этот водопад может лишь тот, кто действительно нуждается в этом. Говорят, его воды благословенны и наделены целебными свойствами.

Акколон подошел ближе.

– Это правда?

– Разве вы не почувствовали, как воздух стал другим, когда мы свернули? Тут все иначе, это место сокровенно, защищено, тут разлиты божественные силы.

Мой спутник понюхал воздух, словно это могло помочь.

– Здесь мирно, да, и водопад очень красивый. Но я не ощущаю ничего, кроме дуновения ветра.

Я закатила глаза, раздраженная его прагматизмом перед лицом окружавшей нас природной мощи и того рассеянного света, который начал пронизывать меня и потек по венам, как в те моменты, когда я возлагала руки на больного, чтобы исцелить его. Тут меня осенила одна идея.

– Надо взять с собой этой воды для Элис, она ускорит выздоровление. Должно быть, лощина открылась мне именно поэтому.

Я отцепила от седла бурдюк с водой, опорожнила его на землю, расшнуровала обувь. Когда Акколон понял мои намерения, я уже успела разуться и зайти на несколько ярдов в озеро, задрав юбки выше колен.

– Во имя Господа, что вы делаете? – крикнул он мне вслед.

– Самая целебная вода будет около водопада, – бросила через плечо я.

– Вы совершенно одеты и не умеете плавать. Выходите, это может быть опасно.

Я засмеялась. У моих голеней плескались мелкие волны.

– Не будьте смешным, тут едва по колено.

– А вдруг вы простудитесь? Вы же промокнете насквозь, если подойдете близко к водопаду. – Он привязал наших лошадей к ближайшей ветке и сбросил сапоги. – Arrêtez[21], возвращайтесь. Я сам наберу воды.

– Это не займет много времени. – Я подошла еще ближе к бурлящему водопаду. – К тому же я и так уже вся мокрая.

– Морган! Вы не должны этого делать, неужели непонятно?

В несколько широких шагов он, шлепая по воде, почти что догнал меня, но я увидела его и, смеясь, отбежала. Вода между нами брызгами взлетала в небо, и в воздухе появлялись радуги. Мне казалось, что я уже вне досягаемости Акколона, но он бросился вперед, схватил меня за локоть и потянул к себе. Пальцы обхватили мое запястье, будто шелковая манжета.

– Ну вот, – проговорил он тихо, – теперь мы оба промокли.

– И кто в этом виноват? – так же тихо ответила я.

За ревом водопада я не могла слышать нашего дыхания, но, кажется, мы дышали в одном ритме. Акколон выпустил мою руку и потянулся за бурдюком.

– Отдайте его мне.

– Нет, – покачала головой я.

– Позвольте мне, – настаивал он, – ведь я теперь здесь.

Так оно и было. Он действительно стоял рядом со мной по икры в воде в этом чудесном сокровенном месте, где жила древняя тайна, явившая себя лишь нам одним. Возможно даже (хотя я едва осмеливалась предположить подобное), ради нас одних.

Акколон потянулся к бурдюку, который я отшвырнула одним движением, а потом перехватила и удержала взгляд своего спутника, безмолвно бросая ему вызов. Его глаза впились в меня и наконец-то широко раскрылись, более синие, чем обычно, в отраженном свете озерца.

– L’enfer[22], – беспомощно произнес он, одним быстрым движением взял в ладони мое лицо и прижал губы к моим губам в поцелуе, который я столько раз представляла себе – то под покровом ночи, сжимая в кулаке шахматную фигурку и поглаживая большим пальцем резную букву «А», то в тишине классной комнаты, водя пером по пергаменту, – в долгие часы, когда я считала мили, отделяющие нас друг от друга.

Я обвила руками его шею; он прервал поцелуй, чтобы набрать воздуху, и снова впился губами в мои губы, сильнее, голоднее, крепче, чем прежде; его руки блуждали по моей спине, притягивая меня ближе. Мои юбки всплыли, напитываясь водой, которая будто привязывала меня к Акколону, сплетя с ним, затягивая глубже в гавань его рук.

Через некоторое мы перестали целоваться, и Акколон улыбнулся, на свой особый манер изогнув верхнюю губу.

– Только посмотри на нас. Вечно в каком-то хаосе.

Трепет желания пробежал по моим конечностям. Я положила мокрую руку на его гладкую скулу.

– Мне все равно.

Он тут же крепче прижал меня к себе.

– Ты дрожишь. Надо выбираться отсюда.

Холодный ужас ворохнулся в моей груди. Если мы покинем этот зачарованный благословенный лесок, то что нас ждет? Будни в Тинтагеле во исполнение долга; его рыцарство и моя жизнь в монастыре Святой Бригиды. И будущее у каждого свое, существование врозь.

– Я бы лучше осталась, – призналась я.

– Морган, – сказал он, и, хотя это прозвучало с упреком, знакомая музыка моего имени в его устах успокаивала.

Акколон отпустил меня, подобрал отброшенный бурдюк, чтобы я сделала то, чего хотела изначально, и все стало, как было прежде.

Но когда я заткнула пробку и повернулась, чтобы идти к берегу, он обнял меня за талию, подхватил на руки и понес, а мои юбки русалочьим хвостом свисали вниз.

– Это совершенно излишне, – засмеялась я, – но все равно поцелуй меня.

Он подчинился, а потом я прижалась лицом к его шее, вдыхая запахи кожи и волос, теплые и свежие, как летний дождь. Акколон поставил меня на землю, но я не разжимала объятий, не желая его отпускать. Он медленно отвел мои руки, опустил вниз и прижал их к платью. Быть разделенной с ним теперь уже казалось мне противоестественным.

– Это было… неожиданно, – произнес он.

– Я хотела этого с тех пор, как увидела тебя в воротах аббатства, – призналась я. – Старалась гнать от себя эти мысли и вести себя соответственно, и все же хотела и хочу лишь одного – чтобы мы снова были вместе.

Акколон отступил назад, позволив холодному воздуху заструиться между нами. Жилы у него на шее напряглись, как будто от неожиданной физической боли, и за миг до того, как он заговорил, у меня тоже заболело глубоко за грудиной.

– Это невозможно, – сказал он. – Ты знаешь, что я прав.

Я знала, но больно было услышать это так скоро, в этом месте, когда жар его объятий еще горел на моей коже. Солнце скользнуло за скалу, унося остатки тепла, и теперь я ощущала лишь липнущий к телу мокрый корсаж и холод льнущих к дрожащим ногам юбок.

– Ты в самом деле замерзла. – Акколон снял с седла мой плащ и накинул его мне на плечи.

Я с печальным удовольствием наблюдала, как его проворные руки закалывают серебряную фибулу у моих ключиц, беспрерывно твердя себе, что он прав, что случившееся между нами недопустимо – это нужно принять, вернуться к тому, как все было утром, когда солнце только взошло.

Но мне было ясно, что на самом деле ничего не изменилось: ведь и сегодня утром, наблюдая восход солнца над бурным морем, я думала лишь об Акколоне. Как и всегда. Тот факт, что он меня поцеловал, по сути не изменил ничего; настоящая битва в моем сердце разыгралась давным-давно, и она выиграна. Или проиграна, в зависимости от того, каковы чувства моего рыцаря.

Акколон отпустил меня, отошел в сторону, надел сапоги и стал возиться с лошадьми. Прицепил бурдюк к седлу моей кобылы, подобрал мои сапоги и протянул мне. Я неохотно приняла их.

– Объясни, почему это невозможно. Давай притворимся, будто я не знаю.

– Просто таково положение вещей, – сказал он. – Когда мы были моложе, я, будучи глупцом, не обращал внимания на риск и жил иллюзиями. Думал, ничто не причинит нам вред, но теперь лучше понимаю, что к чему. Твоя мать и король никогда не позволят… – Я раскрыла рот, чтобы запротестовать, но он остановил меня движением руки. – А кроме того, вспомни, чему ты уже научилась. Твои способности, то, что ты сделала с моей раной, – это удивительно. Перед тобой большое будущее, шанс стать выдающейся целительницей, и ты заслуживаешь этого. – Он коснулся моего лица ладонью, по-прежнему теплой и ласковой, как будто пытался смягчить свои слова. – Аббатство – единственное место, где ты сможешь выполнить все, что тебе предначертано, и, если не сможешь вернуться туда из-за… слабости, которую мы питаем друг к другу, это станет величайшей потерей в твоей жизни.

Как же мне хотелось возразить ему! Сказать, что никакая это не слабость, что мы найдем выход, и самое лучшее, что может быть мне предначертано, – это быть с ним вместе, слиться в единое целое. Но, может, не стоит спорить? Может, он как раз прав? А это я действую под влиянием порыва, не принимая во внимание его чаяния и жизненные планы и сама забыв обещания, которые дала другим людям. В голове не осталось ни единой мысли, только жгучее желание снова к нему прикоснуться.

Я ничего не сказала, и Акколон принял это за согласие, поднял взгляд к небу, и в его глазах мелькнул блик умирающего дня. От сумеречной красоты его освещенного заходящим солнцем лица у меня так защемило в груди, что, казалось, эту боль мне не забыть никогда. Да мне и не хотелось, чтобы она проходила… Когда Акколон отвернулся, чтобы отвязать лошадей, я вдруг почувствовала острое, настойчивое желание досказать нечто, оставшееся недосказанным. Я протянула руку, но мои пальцы не коснулись его, и он ничего не заметил.