Мое имя Морган

Глава 42

Когда он ушел, я упала на колени перед очагом и смотрела, как мои манускрипты превращаются в пахнущий кожей дым, мудрость древних слов обугливается, становится пеплом, исчезает в дымоходе и улетучивается, подхваченная ветрами Гора. И мое будущее словно бы улетучивалось вместе с ней.

Я могла бы сидеть так часами, глядя в слепящее пламя, но тут запястье дало о себе знать болезненной пульсацией. Оно распухло, на коже проявились красные отметины, оставленные пальцами Уриена. Я обхватила больное место другой рукой, ощупывая мягкие ткани. Ясно было, что им пришлось несладко – будут синяки. А вот глубже, под покровами кожи, таилось нечто худшее. С бесповоротной ясностью я ощутила в кости трещину, потом другую – два тонких надлома, оставленных грубыми руками Уриена. Муж сломал мне запястье.

Ярость поднялась в груди и ударила в голову. Как посмел он оставить на мне такую отметину – как будто заклеймить! Я вскочила на ноги и забегала кругами, стараясь взнуздать безумную жажду мщения и направить то, что бурлило внутри, по другому руслу – на то, чтобы исцелить себя. Это было сейчас нужнее всего.

Сосредоточившись, я пробормотала себе под нос заклинание. Я давно отказалась от обращения к святым в пользу более могущественных слов из черной книги, оттачивая заговор, пока он не стал мощным и быстрым в действии. Теперь мне не было нужды ни в белладонне, ни в наступлении сумерек. Ритуалы – свет полной луны, амулеты, жаровня, у которой снова и снова звучат одни и те же заговоры, – казались теперь всего лишь костылями для тех, кто плохо умеет концентрировать внимание.

Золотой всплеск – и вот двойной перелом уже исчез, а следом за ним и синяки, которые так и не успели стать видимыми глазу. Я повертела запястьем, из которого исчезла боль, наслаждаясь наложившимся на все страхи удовольствием. Оно пришло и ушло, оставив решимость в напряженно бьющемся сердце. Теперь моей задачей было спасение: Элис, Трессы, собранной библиотеки, нашей рукописи и собственного здравого рассудка.

Подобрав юбки, я бросилась через свои комнаты в переднюю. Дверь в зимний сад с лекарственными травами была открыта, оттуда лилось слабое желтое сияние стоящих на полу масляных светильников. На заваленном пергаментами столе лежал и наш манускрипт в синем переплете, существующий в единственном экземпляре, с плодами многолетнего труда, который мой муж сжег бы без малейшего колебания.

Я запихивала его на самое дно дорожного сундука, когда в комнату ворвалась Элис и застыла передо мной, как статуя.

– Уриен проведал, что нам привозят книги, – задыхаясь, сказала я, заваливая охапками одежд нашу незаконченную рукопись и «Ars Physica». – Два тома Гиппократа по ошибке попали к нему. Он швырнул их в огонь, угрожал мне. Врачевание, книги, то, что мы делаем в деревне, – он считает, что это измена. Всего он не знает, но то, что здесь, нужно спрятать, просто на всякий случай.

Я захлопнула забитый под завязку сундук, надежно заперла его, повернулась к Элис и увидела, что ее лицо искажено отчаянием.

– Боже мой, Элис! Что случилось?

– Трессе плохо, – ответила она. – Вначале боль в животе вроде бы прошла, но теперь опять усиливается. Я перепробовала все средства, которые только знаю, все болеутолители, молилась всем святым. Ничего не помогает. Теперь она дрожит, задыхается, у нее начинается жар.

– Почему ты меня не позвала?

– Мне сказали, у тебя король. А теперь он запретил тебе исцелять, и… – Элис резко обернулась на пронзительный, полный муки крик из соседней комнаты. – Мне нужно к ней, – сказала она.

Уриен может вернуться, пронеслось в голове, и, если он обнаружит, что ты ослушалась, быть тебе уже наутро в суде. И это в лучшем случае.

– Я с тобой, – сказала я.

– Но король…

– Мне нет дела до его запретов.

– Это измена, Морган. Ты не можешь…

Дыхание Элис было учащенным, в глазах паника. Я взяла ее лицо в ладони и заставила посмотреть на меня.

– Она из числа моих людей. Я ведь могу ее навестить, правда? Идем.

Мы вошли в опочивальню, и я встревожилась еще сильнее, увидев, в каком состоянии Тресса. Она приподнялась на постели, потому что ее сильно рвало в миску, и в рвоте виднелись прожилки крови. Потом она, обессилев, с закатившимися глазами рухнула на подушку.

Элис в отчаянии бросилась к ней и принялась похлопывать по щеке.

– Милая моя, ты меня слышишь? – Она бросила в мою сторону испуганный взгляд. – Я не могу заставить ее очнуться.

Я взялась за вялое запястье Трессы, нащупала учащенный пульс. Ее лоб горел, будто тысяча солнц.

– Тресса, – спокойным голосом сказала я, – открой глаза, кивни, сделай хоть что-нибудь, чтобы мы поняли, что ты слышишь.

Ее веки даже не дрогнули, она провалилась в горячечное забытье.

Элис рухнула на колени, рыдая, как дитя.

– О боже, Морган, она умирает! Что я буду делать?

Подавшись вперед, Элис положила голову на неподвижное плечо Трессы. Я никогда не видела ее такой – раздавленной, утратившей надежду, совсем непохожей на ту мудрую, непоколебимую женщину, полагаться на которую я так привыкла, и это испугало меня сверх всякой меры.

Это казалось ужасно несправедливым. Погибель все равно пришла за ними, невзирая на их взаимную преданность и внутреннюю чистоту. Я не могла вынести такого. Пусть болезнь не знает справедливости и часто бывает могущественной, но я не дам ей поступить с ними так жестоко.

– Ты ее не потеряешь, – заявила я. – Я спасу ее, или пусть дьявол меня заберет.

Я прижала ладонь ко лбу Трессы, посылая в ее затуманенный мозг короткий импульс света. Моя пациентка немедленно шевельнулась, обхватила рукой живот и со стоном проговорила по-корнуолльски:

– Больно… не надо… хватит.

Элис вскочила и схватила Трессу за руку.

– Я с тобой, дорогая моя. Ты только не засыпай.

– Продолжай с ней разговаривать, – сказала я. – Тресса, я прогоню боль. Держи Элис за руку, а я тебя вылечу.

Задрав на ней ночную рубашку, я обнажила живот с устрично-серой кожей, блестящий от пота. Стоило до него дотронуться, как меня осенило: там появилось нечто чужеродное. Тлетворное, коварное, несущее смерть, оно разлилось внутри живота Трессы, как вышедшая из берегов река. Вскоре оно окажется в крови, которая быстро разнесет заразу по всему телу, и тогда я уже буду бессильна помочь.

Но пока этого еще не произошло. Напрягая пальцы, я поймала липкую хворь за скользкие края и, крепко сжав, начала произносить заклинание. Она поддалась легче, чем я ожидала, чужеродная сущность стала сжиматься, будто втягиваясь внутрь себя, под моими пальцами, пока не переместилась в бедра, превратившись там в два шарика тьмы.

– Элис, – скомандовала я, – возьми нож у меня на поясе и уколи ее тут и тут, под моими большими пальцами.

Когда Элис снимала с моего пояса отцовский нож с костяной рукоятью в виде сокола и накаляла острие на пламени свечи, ее руки дрожали, но, когда пришло время выполнять мои инструкции, они стали надежными, как скала. Сгустки густо-черного цвета вырвались из надрезов, они, рассеиваясь, поднялись в воздух, в конце концов превратившись в тонкие струйки дыма. Я подождала, пока они тоже не исчезли, а потом заклинанием срастила края ранок.

Глаза Трессы распахнулись, она глубоко вздохнула, очищая легкие.

– Она очнулась! – воскликнула Элис. – Она жива, она…

– Еще не все, – пробормотала я. – Отрава должна была откуда-то взяться. Нужно найти источник, не то все будет зря.

Я снова стала водить руками у ее живота, мои ладони парили над кожей, искали.

– Здесь! Нашла крошечный разрыв на вздутии, которое уже совсем спало. Должно быть, оно разрослось, лопнуло, и его содержимое выплеснулось в тело.

– Это плохо? – прохрипела Тресса.

– Теперь, когда стало ясно, что к чему, уже нет. Сейчас, еще чуть-чуть, и… – Движением пальцев я заставила разрыв закрыться, и по моему позвоночнику поднялись лучи света. – Вот теперь всё, Тресса, – сказала я, убирая руки. – Теперь ты скоро поправишься.

– Я… знаю, – ответила Тресса. – Я почему-то чувствую это.

– Пресвятая Богородица, я думала, ты нас покинешь! – Элис обвила руками шею Трессы и опять разрыдалась, на этот раз от счастья.

А я стояла, наблюдая за их радостью, зная, что сделала все, что могла, именно так, как хотела, и эта достигнутая цель была из тех вещей, ради которых стоило жить. И ко всем чертям государственную измену!

Тресса вскоре уснула, но я все сидела с Элис, пока свечи догорали, а из Большого зала доносился шум трапезы.

– Спасибо тебе, – неожиданно сказала подруга. – Я знаю, чем ты рисковала, спасая ее.

– Я не рисковала ничем, чего не отдала бы тысячу раз, – сказала я. – Я люблю ее тоже, как и тебя. И никогда не стану колебаться, если дело касается тебя или ее.

– Я обязана своим счастьем твоей отваге. Вернее, отваге вас обеих. – Элис перевела взгляд обратно на Трессу и грустно улыбнулась.

– Вряд ли я по-настоящему понимала, что ты чувствовала, когда потеряла Акколона, до сегодняшнего дня, когда, стоя тут, смотрела, как от меня отрывают Трессу, и ничего не могла поделать. Ты столько вынесла!

У меня как-то странно сдавило горло.

– Думаю, у нас с Акколоном была когда-то большая любовь, – сказала я. – Но я не теряла его, это он меня оставил. У вас с Трессой настоящее единение сердец и умов. Тут и сравнивать нечего.

– А как насчет твоего брачного союза? Если исходить из слов твоего мужа, ты сейчас совершила государственную измену. Как он мог угрожать тебе такими вещами?

– Он может угрожать, чем ему заблагорассудится, и он говорил всерьез. Самым простым для меня сейчас будет просто подчиниться. Но когда я хоть на мгновение представляю, что брошу врачевание или перестану искать знаний, мой мозг… просто не может этого постичь.

– Что ты такое говоришь?

– Я пока не уверена, – проговорила я, – мне даже думать на эту тему больно. Но при том, как обстоят дела здесь и сейчас, я не понимаю, как мне выстоять.